в сушилку (там топится печь и от десятков комбинезо-

нов стоит такой дух, что хоть святых выноси).

Стирать комбинезон уже нет сил, да и бесполезно.

Тут хоть бы самому как-то отскрестись в умывальни-

ке, выкрошить бетон из ушей.

Когда, наконец, приобретешь человеческий вид и

брюхо сыто, ни на что уже больше не способен. Петь-

ка и Кубышкин — я им удивляюсь! — напялили но-

вые костюмы и марш-марш до двух утра на гулянку.

Захар Захарыч идет в гости к своему дружку, такому

же старому шоферу, или сам приглашает его. Пойти-

то есть куда: рядом клуб, кино, библиотека, танцы.

88

Даже у нас в доме есть красный уголок, и там день и

ночь ребята постукивают в бильярд. А я валюсь на

постель и дую на руки, вскакиваю и дую…

ДНЕМ И НОЧЬЮ

Днем и ночью мимо стройки идут поезда. Одни —

на восток, другие — на запад… Иногда в общежитие

доносятся их гудки.

Был вечер; закатное солнце светило в окна. Захар

Захарыч пришел усталый и завалился спать. Он мерно

и глубоко дышал на своей постели, а я сидел за сто-

лом, обхватив голову руками, и думал.

Юна, Юна, как ты далеко и как ты окончательно

стала чужая!

Однажды как-то Юна заболела. Мы готовились к

контрольной, а она не знала правил. Мы с Сашкой и

Витькой пошли к ней. Ее папа — директор крупного

завода, и они живут в большом новом доме.

Мы долго звонили у огромной дубовой двери квар-

тиры, прежде чем она приоткрылась. Женщина в пе-

реднике глянула на нас подозрительно и недруже-

любно. Осмотрев нас с головы до ног и закрывая со-

бой вход, она принялась допрашивать, кто мы, откуда,

к кому, зачем и опять, кто мы. Дверь захлопнулась, и

мы остались на площадке недоумевая.

Прошло пять минут.

За дверью раздался шорох. На этот раз проход за-

городила собой круглая разодетая женщина, судя по

всему — мать Юны. Опять начался допрос: кто мы,

откуда, зачем пришли, как наши фамилии? Подо-

ждите.

Дверь хлопнула, и мы опять переглянулись. Вре-

мя тянулось томительно, а мы стояли и ждали.

В третий раз открылась дверь, и мать Юны, подо-

89

зрительно поблескивая острыми глазами, чуть посторо-

нилась:

«Проходите. Стойте здесь. Вешайте пальто сюда.

Калоши ставьте сюда. Пройдите здесь».

Заслоняя своим круглым телом вход в другие ком-

наты, зорко следя, чтобы мы, не дай бог, не ступили

лишнего шагу, она провела нас по половичку до двери

большой залы и оставила ее за нами открытой.

Юна лежала на тахте у стены в этой слишком

большой, пустынной зале, и я подумал, что, наверно,

болеть в такой комнате неуютно и холодно. Для нас

уже были поставлены три стула у тахты; мы присели

на краешке и говорили официально, только о контроль-

ной. Что-то душило меня, я не мог расправить плечи,

почему-то не мог забыть, что у моего пальто оторвана

вешалка и оно может упасть там, в передней, и слушал

шорохи в коридоре.

Юна сказала: «Спасибо», и просила нас еще за-

ходить, но мы не знали, о чем говорить; посидев пять

минут, торопливо попрощались и ушли. Только вый-

дя на улицу, мы опомнились и посмотрели друг на

друга с изумлением. Сашка крепко выругался, а Вить-

ка расхохотался.

Мне довелось побывать у нее еще раз. Был лыжный

кросс, и Юна просила зайти за ней и принести дужку

крепления. Я уже не был так ошеломлен процедурой

впускания, но на этот раз меня не провели в комнаты,

а оставили ждать в передней, среди калош, у малень-

кого круглого столика под вешалкой. Юна была не

одета, она выбегала ко мне, просила присесть и снова

убегала.

Потом она вынесла мне стакан чаю и стопку кек-

сов на тарелке. И я, сидя под вешалкой, растерявшись,

как был в пальто, принялся пить чай. Я не знал… мо-

жет быть, это так нужно было, может, это от всей ду-

90

ши, а я, если откажусь, обижу… Кексы были очень