тались, лезут в глаза. Выдержать, выдержать!

78

Так шел час, так шел второй, третий… Я уже лез

под бадью, забыв об опасности. Крановщик недоволь-

но сигналил и тормозил. Когда же перерыв? Когда же

хоть чуть убавится машин? А они шли, а они шли…

Неужели не выдержу?

ЛИВЕНЬ

И в этот момент грянула гроза. Налетели низкие,

пепельно-тревожные облака, захватили все небо, солн-

це мигнуло и погасло, красное, насовсем, и наступила

ночь. Молния брызнула над самыми стрелами кранов,

хлестнул ливень, забарабанил по голове, пронизал на-

сквозь холодком. Здесь, на поднебесной эстакаде, я

был как на открытой сцене.

Я осмотрелся: все заволокло сизой пеленой дождя,

хлещут и пляшут по эстакаде тысячи капель, молнии

сверкают, и, кажется, пахнет серой. Машины зажгли

фары. Идут, идут…

Мокрый до костей, одуревший, вода течет, глаза

заливает! Дождь освежил меня, и я вдруг понял, что

выдержу. Выдержу!

Шоферы, казалось, пришли тоже в азарт. Взглянул

наверх — крановщик в будке скалит зубы, одобритель-

но кивает: давай, давай!

Вот он какой, этот колосс-кран! Я до сих пор его

видел только на картинках. Даже не верится, что

это он и я! Он подчиняется взмаху моей руки, под-

нимает бадью, как пушинку, когда я кричу «вира», и

кладет ее осторожно, легкими рывками, когда я

приказываю «майна». Машина слушается меня! Я не

боюсь ее!

Вспомнилось, как на беговой дорожке на длинную

дистанцию бежишь и на середине пути чувствуешь,

что все, сейчас упадешь. И, если пересилишь себя, при-

79

ходит второе дыхание. Дождь принес мне второе ды-

хание!

Силы, силы! Я впервые в жизни понял, почувство-

вал, что такое настоящая работка, с ветерком, с соле-

ным потом в глазах. Шоферы что-то весело кричали —

за шумом дождя я не слышал. Снизу Николай, сжав

руки в один кулак, показывал мне над головой — на-

верно, говорит: хорошо, дело идет. Вот он, бетон, на

моих глазах превращается в быки — их я тоже видел

только на картинках. Весь бетон идет через мои руки.

От меня зависит работа всей бригады, от бригады —

Иркутская ГЭС. Ну!..

Ливень. Ночь, огни. Прожекторы загорелись и про-

низали дождевую мглу. Грохот. Возбужденные люди,

соленые шутки. Эх, дайте нам горы, мы горы перевер-

нем!

А люди себе работают, делают все, что надо. Это я

одурел и пьян, как от вина. А они просто работают,

словно так и должно быть — дождь, ветер. Рыжий Ни-

колай копошится внизу, дергает бадью за веревку;

девушки в свете прожекторов нагибаются и разгибают-

ся; сколько я ни подаю им бетона, они его уклады-

вают, он идет как в прорву. И мне показалось в эти

мгновения, что они, эти люди — шоферы, крановщи-

ки, наши бетонщики,— какие-то преображенные, кра-

сивые, не те мелкие и безразличные, каких я видел до

сих пор…

Дело спорилось, я уже готов был петь и жалел, что

дождь прекращается. Все равно вымок до последнего,

купаться так купаться! Сколько времени прошло в

этом грохоте? Час, два, сто, вечность?

И в этот момент поток машин прекратился. Я даже

испугался. Стало вдруг тихо-тихо, слышно, как о по-

мост постукивали редкие, последние капли дождя.

Я взглянул наверх — и крановщик из будки исчез;

80

торчали рычаги, и никого не было. Что случи-

лось?

На эстакаде показалась Анна Москаленко. Она бы-

ла мокрая, как и я; юбка хлопала о ее худенькие

ноги.

— Все, Анатолий,— по-деловому сказала она.—

Давай бумажку. Сколько там ходок?

Мы пересчитали крестики. Их было девяносто во-

семь.

— Ах, чуть не сто! — с сожалением сказала Мос-

каленко.— А на том кране шестьдесят. Ну, иди, сда-

вай лопату.

Вдруг она быстро повернулась, насупилась и внима-

тельно, почти сердито посмотрела мне в глаза:

— Тяжело было?

— Да нет… Сначала тяжело, а потом дело по-