ми по поручням:

— Наивный ты все-таки, Толя. О таких вещах как-

то не принято говорить. Ну что? И нам приписывают…

Нет, от тебя мы не зависим. Но, если в перерыве нам

удастся перекинуть один-другой пакет арматуры, это

уж наш калым.

— Это награда за сверхурочный труд. Она исполь-

зована на покупку приемника,— назидательно сказал

Ефремович.

— Но все-таки калым, Ефремович?

— Мы с тобой еще не имеем коммунистической

сознательности. Приписки — зло строительства,— ска-

зал Ефремович.— Они разъедают, подобно червю, ду-

шу даже самого чистого человека. Будь здесь ангелы,

и они, возможно, приписывали бы. Человек любит ко-

пейку. Даже если она нетрудовая.

— Все это так, Ефремович. Но что же мне делать?

108

— Гони их в шею,— сказал Ефремович.

Саша захохотал, а я махнул рукой и начал спу-

скаться. Я решился! В тот же день я не поставил ни

одного лишнего крестика. «Рвач с золотыми зубами»

уничтожил меня взглядом. Грустный «00-77» стал еще

грустнее. На другой день я заметил, что работается

легче, без напряжения, и обрадовался. Но… было при-

нято семьдесят машин. Дальше — шестьдесят. По-

том — сорок.

Они удрали! Занаряженные под наш кран, некото-

рые шоферы делали для виду одну — две ходки и

уезжали на другие участки, где им приписывали.

Бригада начала задыхаться без бетона. Где бетон?

Где бетон? Я молчал. И только я да крановщик знали,

в чем дело. На других участках машины стояли очере-

дями.

А Генка-цыган как ни в чем не бывало возил себе

и улыбался ослепительной улыбкой:

— Говоришь, калыму не даешь, так я слышал?

Чудак, вам же хуже. Какой у вас будет процент, ты по-

думал? Нет, ты припиши, припиши, да только не да-

ром. Пойми! Ты припишешь ему, он для тебя на все

готов: домой отвезет как начальника, утром на рабо-

ту привезет, дров тебе надо — дровишек подбросит,

бензину тебе — на! Надо уметь пользоваться, а не вра-

гов наживать!

Да. Так я обрел первых врагов и крепко навредил

бригаде… Нет, я ничего не понимаю.

ВСЕ ЗА ОДНОГО

В мои обязанности входит закрывать бадью, когда

она возвращается из блока пустая. В первый день ры-

жий Николай делал это в блоке сам, но там бадья ка-

чается, «ходит», это опасно и трудно. У нее есть в дни-

109

ще створки. Нажать рычаг — и створки сдвигаются.

Со второго дня это стал делать я.

— Нас-собачился, ну и хв-ватит филонить! — «про-

инструктировал» меня Николай.

И вот однажды случилось такое, что мне и сейчас

вспомнить жутко.

В ту смену бетонировали только мы, и все самосва-

лы волей-неволей сбились у меня. Была такая же

сумасшедшая работа, как в первые дни. Я бросался к

рычагу, всем телом наваливался, захлопывал створки,

орал шоферу «Валяй!», крановщику «Вира!», был

возбужден, и хотелось петь.

Как я закрутился, как я забыл — кран рванул оче-

редную бадью, поднял над эстакадой… и вдруг створки

распахнулись, и страшным потоком вся многотонная

масса бетона рухнула из бадьи на помост, так что гром

разнесся и перила задрожали. Хорошо еще, что побли-

зости никого не оказалось! После «философского

объяснения» Ефремовича я держался подальше от ба-

дьи, когда ее трогал кран.

Саша поболтал в воздухе пустой бадьей — из нее

вывалились остатки — и тяжело ухнул ее на настил,

рядом с горой бетона.

Я схватился за голову. Бежали мастера, кто-то ко-

стил матом, кто-то мне что-то доказывал… Шел бетон!

Ведь как шел бетон!

Все остановилось из-за меня одного. Сигналили са-

мосвалы, каждый старался объяснить мне, что надо

всегда закрывать створки, как будто я сам не знал!

Бетон завалил половину проезда, но вторая свободна.

Я закрыл злополучный рычаг и принял решение:

подавать бетон, а эта гора пусть лежит. Холодный пот

выступил у меня на лбу: если она схватится и засты-