кратила игру и уставилась. Лопнуть бы вам!

— Сядем?

— Гм…

— Тоня, спасибо…

Проходили мимо сестры, и мы помолчали, пока они

пройдут.

— Тебе лучше?

— Как видишь. Гуляю уже.

167

— Хорошо… Тамара и Оля передают тебе привет.

— Спасибо…

— Хочешь книжки? Тут и «Алые паруса». Череш-

ня на рынке вот появилась…

— Ну, зачем все это? Как здоровому — так ничего

не дают, книжку не выпросишь, а как заболел — сразу

все! Надо, значит, болеть чаще.

— А ты не ворчи.

— Тоня…

— Что?

— А… вы береговую стену закончили?

— Угу. На днях перекрытие. Такое творится!.. Все

кипят.

…А после обеда примаршировал целый взвод: Петь-

ка-фотограф, Кубышкин с Галей, Леонид… и тот ста-

рый наш знакомый по столовой — «угрозыск» Саня.

Леня был прав: он таки завербовал его — правда, не в

свою бригаду, в подсобники, но одел, откормил его. Ку-

да там — стал «угрозыск» франт франтом!

Захар Захарыч передал мне пять пачек «Казбека»

и шоколад. Никогда в жизни у меня не было сразу

столько вкусных вещей. Вся палата грызет мои конфе-

ты и печенье.

«Взвод» гостей тормошил меня, хлопал по плечу,

хохотал так, что мне даже стало грустно смотреть, как

они стараются подбодрить меня.

Мне не верится, что это взаправду. И мне как-то не-

ловко-неловко. Я в больнице увидел не только беды и

страдания людей, я узнаю что-то другое, чего не пони-

мал до сих пор.

Вечер. Только что произошло чрезвычайное собы-

тие. Вся больница кипит. Докторов осаждают. Полина

Францевна заперлась в кабинете и не открывает дверь,

168

а у двери стоят больные и кричат, скребутся, умоляют.

Послезавтра перекрытие. Официально объявлено. Миш-

ка Ольхонский напомнил об этом всем. Он добыл через

товарищей костюм и сапоги, сбросил халат, переодел-

ся, перелез через забор и сбежал.

О ЛЕБЕДЯХ, О КЛОПАХ И ЕЩЕ КОЕ О ЧЕМ

Тревога! Тревога! Дома что-то произошло, но что, я

не могу понять. Комната была другой, воздух другой,

мир другой.

Кубышкин женился? Вынесли его кровать? Да, они

с Галей получили комнату в первом поселке и начали

многотрудную и сложную семейную жизнь. Мы осиро-

тели. Но не это главное. Что-то другое…

Захар Захарыч собирался, брился, пахло одеколо-

ном. В дни перекрытий шоферы переходят в палатки

на берег Ангары. Там и спят, там и столовая, мед-

пункт.

Захар Захарыч, в свежей рубашке, подтянутый, в

скрипящих сапогах, казался помолодевшим на десять

лет. Он расхаживал от зеркала к шкафу и напевал — я

впервые услышал, как он поет,— смешным, гудящим

и срывающимся басом:

Наш паровоз, вперед лети,

В коммуне остановка.

Иного нет у нас пути…

— Эх, батя, и представительный же вы мужчи-

на! — сказал Петька, наблюдая, как старик повязы-

вает галстук.— Куда вы только так собираетесь? Добро

бы, на гулянку!

— Дурашка ты, Петро,— добродушно ответил За-

хар Захарыч.— Где тебя только воспитывали?

— А чего?

169

— «Чего, чего»! Разворошил кровать, разбросал

грязные носки — и сидишь, доволен. Ну что скалишь

зубы? Последний человек, кто не может за собой сле-

дить.

— А мне и так ладно.

— Знаешь что? Вот я посмотрю, как ты выбрит, и

скажу, какая тебе цена.

— А какая мне сейчас цена?

— Копейка, конечно.

— Хо-хо-хо! Нет, батя, ей-богу, вам жениться надо!

Честное слово, пора. Возьмите себе бабу, молодуху,—

она вам каждый день будет подшивать крахмальные

воротнички. Как штык!

— Воротнички я и сам могу…

— Ну вообще для солидности! Право, батя, жени-

тесь! За вами очередь. Ну, поглядите на себя: какой

жених пропадает! А?

— Да уж по этой части я бы, Петро, тебе сто оч-

ков вперед…

— Так об чем разговор? Кубышкин в авангарде, вы