за ним. Ну, а мы с Толькой как-нибудь постараемся.

— Хм… Нет, Петро.

— Что «нет», что «нет»! Вы что, думаете, я не

знаю, куда вы деньги носите? Видел, видел, кто вам

стирает. Баба ничего, одинокая, вот только карапузов

четверо — да и то вам под старость занятие.

— Перестань, Петро!

— Ага, попались!

— В чем?

— Ничего, батя, не смущайтесь. Я сватом у вас бу-

ду, ладно? А после вашей мою свадьбу закатим.

— Не мели глупости, теленок! С такими понятия-

ми тебе еще рано жениться. Пороть тебя еще надо!

— И то правда… Я уж лучше подожду. Эх, погу-

ляю с девками вволю, а женюсь под старость!

170

— Дело твое. Правду говорят: не дал бог ума, счи-

тай — калека.

— Батя, да ведь врут все, а? Ведь врут, что нужно

век жить с одной женщиной? Что изменять — плохо,

волочиться — плохо! Скучища ведь, а, батя?

— Не знаю. Видишь ли, это как для кого. Люди

ведь бывают разные. Скажу тебе, Петро… по мне, зна-

ешь как: если уж любить, так любить. Может, и

однажды любить, да так, брат, чтобы всю жизнь осве-

тило… Как-то мы охотились в Барабинской степи и

подстрелили лебедя. И вдруг, откуда ни возьмись, ле-

бедка. Видел бы ты, как она стала летать, как она кри-

чала! Стреляли по ней — не можем попасть. А она ле-

тала, летала, била крыльями… Ночь пришла, дружка-

то ее уже общипали, сварили, а она в вышине курлы-

чет, носится, как демон. Наутро думали — улетела.

А она явись — и ввысь, все выше! Сложила крылья —

и камнем о землю. Только пух разлетелся. Вот как,

брат! Не пережила. Мы все там ошалели, чуть не разо-

рвали дружка-то, который лебедя убил. Наш провод-

ник, казах, рассказывал, что лебеди сходятся однаж-

ды, на всю жизнь, и, если один погибнет или умрет от

старости, другой живет несколько дней, потом подни-

мается в высоту — и камнем о землю. Ты не замечал:

одиноких лебедей ведь не встречается… Я с той поры

и вкус к охоте потерял, будь ты неладна!

— Да-а… Ну, это, если у меня жена помрет, мне,

значит, с колокольни?

— Я не о том, дурачок! Это к тому, что ты еще не

знаешь, что такое любовь. Ты пока так — играешь в

любовь: за одной приволокнул — поклялся, за другой

приволокнул — поклялся. Так и любовишка-то нена-

стоящая… Так иной весь потратится по пустякам, а

потом кричит: любви нет, семья — предрассудок, за-

хотел — полюбил, надоело — бросил! А ведь он-то, Пет-

171

ро, ведь он-то не узнал, какая она бывает на свете, лю-

бовь!

— А какая она?

— Что я буду тебе говорить? Вырастешь — узна-

ешь. Только настоящая любовь — она настоящему че-

ловеку и дается. Попомни это!.. Разволновал ты меня.

Куда это я бумажник положил?

Я слушал эту сцену с волнением, с чувством како-

го-то преддверия открытия. Я видел, что Петька бала-

бонит, но и он чем-то взволнован.

— Батя! А что бы вы делали, если б снова стали

молодым?

— Молодым, Петро?

— Ага!

— А кто его знает? Да, пожалуй, то же самое, что

и делал.

— Это на броневике-то?

— Ну да.

— Ах, нет, я не про то! Не так! Вот если бы вы —

на моем месте, на Толькином месте. Если б сейчас ста-

ли молодым вдруг. Вы старый, жизнь прожили, вы все

видели. Скажите нам, что вы поняли. Чтоб нам не

искать заново. Ну вот, зачем жить, как жить? Помрете

ведь — все с собой унесете. Молчите вы, старики, жад-

ничаете! Отдайте нам…

— Да что жадничать? Будь я молодым, Петро, я

бы сейчас сердце берег. Не жалел когда-то, а сейчас вот

болит. Да вы, молодые, разве поймете?

— Батя! Будем беречь сердце! Еще скажите. Ниче-

го не уносите!

— Смешной ты… Мне нечего уносить, Петро.

— Я говорю, понятие о жизни. Ну, что бы вы дела-

ли теперь на моем месте?

— Сейчас?

— Сейчас!

172

— Строил бы Иркутскую ГЭС.

— Правда?