Мы побежали «перенимать» его у экскаватора.

Петька пять раз щелкнул; старик смущенно улыбался

и делал страшные глаза: уйдите, не путайтесь!

— Захарыч! Возьмите в кабину!

— Нельзя. Приказано никого не брать. Опасно, ре-

бята!

У моста была каша. Дежурные выбивались из сил,

упрашивая, умоляя, бранясь:

— Пройдите с дороги! Уйдите с моста!

177

Самосвалы проносились перед толпой, как танки,

быстро-быстро, ни секунды передышки. Камень валит-

ся и валится в реку, а она несет, а она несет… Желтые

пузыри и буруны на миг — и снова гладкая, живая,

кристально-холодная вода, так что голова кружится,

когда смотришь на нее.

Я читал где-то об Ангаре и наткнулся на такое сло-

во: аквамариновая вода. Я не знаю, какой это цвет, но,

наверно, это точно. Простого слова нет, чтобы передать

потрясающую, необыкновенную красоту этой неправдо-

подобной, неестественной воды. Она прозрачная, как

хрусталь; она неуловимо играет, как драгоценный ка-

мень; она ак-ва-ма-ри-но-вая! В этот вечер киноопера-

торы испортили сотни метров пленки, пытаясь заснять

ее краски. Нет-нет, да и хватались они за аппараты и

напряженно снимали буруны, поток… Петька сознал-

ся, что и он потратил полпленки на воду; знал, что не

выйдет, что эти дивные переливы не уловишь ничем, и

не мог устоять. Это можно только видеть, и я смотрю,

и все смотрят, жадно, взволнованно.

А мост раскачали сотни машин. Он горбится, взды-

мается, проваливается и скрипит. Одни понтоны ныря-

ют, другие взлетают, грузовики колышутся на них.

Дым! Дым! Темнота пришла неожиданно. Зажглись

сотни прожекторов. Похоже на ночную киносъемку.

Шум, голоса, ярмарка; машины вылетают на освещен-

ное пространство, репродукторы надрываются, читают

что-то похожее на стихи. Я устал. Голова как чемодан.

Нет сил бегать, стоять, смотреть…

Так длится час, так длится два, три…

— Товарищ диспетчер! Разрешите сесть в машину.

Я корреспондент, мне нужно посмотреть.

Диспетчер подозрительно оглядел меня, но из кар-

мана у меня торчала авторучка, и это спасло.

— Садитесь. Два рейса.

178

— Захарыч! Я с вами!

«МАЗ» рванулся, и вот я с замирающим сердцем

болтаюсь в кабине уже на мосту. Девчонка с флажком

манит машину к себе, Захарыч слушается ее, как

школьник. Мост качается, как палуба корабля. Когда

он проваливается вниз, сердце замирает и подбирается

легкая тошнота. «Шух-шух-х-х!» Брызги, муть — и

мгновенно чистое зеркало воды.

— Неужели не уносит?

— У-но-сит! Теперь наши камни у самого Иркут-

ска…

— Захарыч, зачем же сыпать?

— А вот и будем сыпать, пока не пересилим. Али

мы ее, али она нас.

— Захарыч!

— А что ж ты думал? В бирюльки играем?

— Правда, что вы будете работать сутки?

— По-добровольному. Кто желает. Может, больше…

— А отдых?

— Какой отдых?

Я у Захарыча в кабине впервые. Хватаюсь за ручки,

держусь за дверцу, но меня чуть не стукает головой о

крышу. Тряска. Внутренности переворачиваются. Рев

мотора, бензиновый дух. Прыгают стрелки на освещен-

ных циферблатах.

Захар Захарыч бешено крутит баранку; высунув-

шись, что-то кричит.

— Ну и работка у вас!

— Работка у нас, Толя, обыкновенная.

— Как вы только выдерживаете?

— Привычка — все.

У меня, как в калейдоскопе, проносятся перед гла-

зами ковш экскаватора, поток камней в кузов, бегущая

полоса дороги, толпа у моста, аквамариновая вода,

желтые пузыри и опять ковш экскаватора. Так быстро,

12*

179

стремительно… Стучит в висках, кружится голова.

Я уже пьян.

— И что удивительно,— говорит Захар Захарыч,—

работа у нас сегодня без норм, без учета. Шоферяги —

ведь народ какой: не проставь ему ходку, он пальцем