Шрифт:
— Да вот сами посмотрите… — Беляев вскочил и нервно завертелся по комнате. — Где же это он? Ах да, вот…
Он схватил «журнал включений» и принялся тыкать его в лицо офицерам.
— Смотрите сами, здесь все отмечено! У меня же инструкция — включать только по согласованию с вами.
— А ну-ка… — Батяня просмотрел записи.
— Да вы сами подумайте: зачем я это буду делать, если потом вы все равно поймете, что я активизировал программу? — Беляев, разволновавшись, начал даже подпрыгивать.
В конце концов Лавров был вынужден согласиться с тем, что профессор здесь действительно ни при чем.
— Ну, хорошо, пускай это так, — произнес он, — но тогда в чем же дело?
— В любом деле бывает свой процент брака. Но не я же его готовил, — говорил Беляев о погибшем по нелепой случайности Клюеве. — Кстати, я кое-что наблюдал в камеры, расставленные вами.
— И что же?
— Из дома Чжао вышла какая-то китаянка, за которой в скором времени устремились охранники и сам Чжанг.
— Так, а дальше?
— Она бросилась в реку, по ней открыли стрельбу. Тут уж я не понял, удалось ли ей убежать. Или она утонула, — развел руками Беляев.
— Ладно. Пошли отсюда, — бросил Батяня Санычу, — кажется, пришло время воплотить в жизнь твою задумку…
— О чем это вы? — уставился на них профессор.
— Неважно. Лежи, читай, — хмыкнул майор.
Глава 31
Недавняя катастрофа на ГРЭС, естественно, прибавила работы местным полицейским. Особенно было усилено наблюдение на берегах Ганга. Участившиеся случаи мародерства, грабежей и прочих преступлений заставили власти обратить большее внимание на работу стражей порядка. Патрули появились и там, где их до этого не было.
Двое полицейских патрулировали участок берега реки. День был жаркий, и оба немилосердно потели, страдая от распаленного солнца. Однако работа есть работа, и ее надо выполнять.
— Вчера в пяти километрах отсюда поймали двух мародеров, — рассказывал полицейский по имени Бегум своему коллеге, — так представь, эти уроды занимались тем, что выдирали золотые зубы у утопленников, снимали кольца, украшения.
— И что, много насобирали? — повернул голову его напарник Рахман.
— Ну, уж не знаю, много или нет, а факты такие. Мне сегодня капитан рассказывал. Так вот, расстреляли обоих на месте. Оба плакали, рыдали, дескать, у них дети, семья и тому подобное…
— Да, как только возьмут за задницу, каждая сволочь о детях вспоминает.
— Осторожно! — предупредил Бегума коллега. — Смотри!
Прямо на их пути под деревом сидела, приподнявшись и раскачиваясь, большая кобра. Она настороженно следила за потревожившими ее людьми, в любой момент готовая к атаке. Но те и не думали причинять ей дополнительного беспокойства, поспешно отступив назад. Понаблюдав за ними еще немного, змея удалилась в заросли.
— Вот так не заметишь и — все.
— Меня, кстати, лет десять тому назад укусила кобра, — сказал Рахман.
— Да?! Расскажи.
— Был я тогда в гостях в деревне, у брата. Смеркалось, мы сидели на улице… тут жена брата с криком выскакивает из дома и говорит — через крышу в дом заползла змея с огромным капюшоном. Мы с братом взяли бамбуковые палки, керосиновый фонарь и вошли в дом. Слышу — возле стены, где стоят корзины и банки, шорох и шипение. Я посветил — а там хвост змеи! — рассказывал Рахман, важно поглядывая на коллегу.
Полицейские шли вдоль берега, переступая через корни деревьев.
— Ну, а дальше-то что было?
— Брат схватил ее за хвост и вытащил на середину. Кобра была действительно очень большая и тяжелая, побольше этой. Он прижал ее голову палкой к полу. И тут он допустил ошибку — стараясь ухватить змею за шею, выпустил хвост. Кобра как рванется! В общем, освободила она голову из-под палки. Обернулась, значит, ко мне и молниеносно цапнула за большой палец правой руки, — ткнул полицейский руку под нос коллеге. — Брат успел палкой опять прижать ее голову к полу. Ухватил за шею и бросил ее в коробку.
— А ты?
— Выскочил я на улицу. Чувствую — начинается. Всего трясет, я кричу на всю деревню — помирать-то неохота! Да… мне тут же перевязали руку повыше укуса, чтобы яд не пошел по всему телу, дали какое-то противоядие. Однако самочувствие мое все ухудшалось. Сердце колотится, в груди болью отдается. Слабеть я начал. Тогда брат повез меня за три мили к доктору, — повествовал пострадавший, — а я уже к тому времени и говорить не мог. Язык как деревянный сделался, веки сами собой закрывались.