– - Не знаю, - говорит она озабоченно.
– У меня еще ни разу не было обрезанного мужчины... Было бы любопытно... Правда, он уже в возрасте... А у тебя были?

Я пожимаю плечами. Может, и были. В миру живем, всего не упомнишь.

– - Нет, - говорит Вера капризно.
– Мне нравится не он. А его миллионы.

– - А есть они?
– говорю я.
– Тебе ж сказали: страна бедная... Коньяк в диковинном написании льют в пластиковые стаканы... Мы ж не на заработки.

– - Одно другому не мешает...
– произносит Вера.
– А сколько у тебя было мужчин?..

Теперь задумываюсь я.

– - Пожалуй, что ни одного, - говорю я подумав.

– - Это как?
– спрашивает Вера.

Мы уже изрядно надрались.

– - Среди них не было настоящих мужчин, - говорю я.
– Пожалуй, я еще девственница.

– - Я тебя люблю, - говорит Вера.

Я трясу головой.

– - Увы, не западаю, - отвечаю я, собирая колоду.

Мы поднимаемся и лавируем между столиков, стараясь не качаться. Какой-то немецкий мужик лет пятидесяти берет меня, когда я огибаю его кресло, за руку и что-то говорит. С ним сидят две женщины - похоже, жена и дочь. Они снисходительно улыбаются.

– Я тебя внимательно слушаю, красавчик, - говорю я ему ласково, глядя прямо в глаза.
– Только ни фига не понимаю. Nicht verstehen , знаешь ли.

Он еще чего-то говорит, и все трое смеются. Жена скользит по мне благосклонным взглядом.

– - Только вас мне не хватало, - говорю я, деликатно прилагаю рычаг к локтевому суставу, освобождая руку, и мы идем дальше.

– - Зачем столько пить?
– говорит Вера.

– - Так семечек же нету, - бормочу я, обращаясь к голубым полотняным полоскам ее спины.
– Дикая страна... Семечек не держат... Кто они после этого...

Поужинав, мы гуляем, пьем кофе, снятый с углей, сидим в дальнем углу детской площадки, переговариваясь, и в десять Вера уезжает.

Я провожаю их маленький уютный автобус и, двигаясь по курсу его уплывающих габаритных, выхожу из отельной калитки. Бреду по тротуару мимо лавочек, захожу то в одну, то в другую. Начинается горячее время - туристы гуляют толпами, смотрят, торгуются, покупают пирсинги, покрывала и барабаны для негритянских плясок. В лавочках по двое продавцов - один говорит по-немецки, а второй по-русски. Узкая специализация.

Я рассеянно бреду мимо развала, сопровождаемая толстым турком. Русскоязычный работник куда-то сгинул, а мне попался германист с легким налетом англомании. Утрированно улыбается, мучая межзубные звуки. То, что к нам бесполезно обращаться на немецком, они уже знают.

Я рассматриваю ониксовые шахматы, кружки, веера, дикарские бусы, как вдруг внезапно падает темнота, на всей улице гаснет свет, а меня хватают чьи-то руки, и я чувствую, что в зад больно вонзается корявый палец. На ухо турок мне шепчет какую-то полуанглийскую галантную муть. Я так удивляюсь, что сразу не бью его по башке, и пару мгновений не знаю, что делать. Кругом хрупкий товар, а если я все переколочу... в турецкой тюрьме не отделаться кривыми пальцами. Пока я подвожу баланс и принимаю решение, свет зажигается, я вырываюсь и вылетаю из лавки, как первый паровоз. Неудивительно, что все погасло - провод у них висит под матерчатым пологом на соплях. Им бы хороший ливень с мокрым снегом на эту лампочку Ильича, вредно думаю я, вот была бы иллюминация...

Во избежание дальнейших международных конфликтов я опускаю глаза долу, приглаживаю юбку и возвращаюсь в отель. Внутри еще чувствуется след от чужого пальца. Этот снайпер и попасть не может, куда надо. Или извращенец... Может, он меня за мужика принял? За мужика в сером платье... Фу. Надеюсь, они хоть моют руки время от времени. Надо срочно искупаться...

В номере я накидываю на плечи, словно горжетку, полотенце и иду к морю. У бара, отбрасывая ногой дынную корку, фокусирую на себе лазерные прицелы досужих взглядов. Вокруг стойки шум, гам, рев и не протолкаться. С большим трудом протискиваюсь к дозатору. Передо мной стоит синюшный незагорелый дядька, ест глазами стакан, в который бармен-турок цедит ракию, и приговаривает:

– - Лей еще, сынок. Еще давай, не жалей.

Запах анисовой микстуры шибает в нос через сажень. У бармена на лице сомнение.

– - Дядька, - говорю я.
– Ты ее хоть пробовал?

Он оборачивается.

– - А что?
– спрашивает он непонимающе.

– - Ничего, - говорю я.
– Попробуй сперва, - и обращаюсь к бармену.
– Красного вина. Полный стакан только! Full glass! Full glass, говорю, - эти черти, несмотря на избирательную корректность и белозубые улыбки, норовят недолить.

Прихлебывая ледяное вино из полного - с поправкой на местную специфику - стакана, я выхожу на пляж. Тут пусто, служитель выравнивает ряды топчанов. У морской кромки плещутся двое молодых ребят - наверняка наши, кто еще полезет вечером в море. Немцы и днем глотают хлорку в бассейне, вперемешку с потерянными памперсами... Еще трое - семья - чаечным шагом прогуливаются вдоль берега, и мальчишка швыряет в море камешки. Море - передо мной. Белое, спокойное, с бледно-лиловыми разводами прибоя. Пахнет йодом. Не гнилью, не водорослями, а чистым йодом.