– - Ну Гоголя, в частности, - говорю я.
– Черт знает, как его предсказывать. Женщин он не любил, Россию не любил, с головой тоже не в порядке... Мало ли что отчудит...

– - Это... ты о ком говоришь?
– он устало прикрывает рукой лицо.
– Что-то у меня... давно я книжек не читал. Все дела, - он словно извиняется. За то, что не читал книжек. Остальное ему видится в порядке вещей.

– - Ну извини за беспокойство...
– говорю я мягко, чтобы лишний раз не потревожить, и боком двигаюсь по направлению к двери.

– - Нет, подожди...
– он проводит ладонью по лбу.
– Ты же... раз пришла. Я не очень... не люблю, когда мной манипулируют.

– - Кто ж любит, - соглашаюсь я с опаской.
– Ну да ничего. В мире нет таких вершин, что взять нельзя.

Слава богу, шлагбаум открыт, и радушный хозяин вообще не двигается. Я добираюсь до двери, когда он ядовито в спину спрашивает:

– - Что ж ты? С духами интереснее?

– - Нет, - говорю я, оборачиваясь напоследок.
– Теплее.

По пожарной лестнице я взлетаю со скоростью молоденькой козочки. Даже немного выше, чем надо. Домой идти все-таки страшно. Пусть они там рассеются, как нужно... Я сажусь на ступеньку, грызу семечки, нахально плюю в лестничный проем и смотрю на освещенные окна и балконы девятиэтажки там, внизу. Просто безобразие. Что приходится терпеть женщине, у которой нет любовника поблизости от постоянного места жительства. В интернете, что ли, дать объявление - мол, нужен мужчина по такому-то адресу... Я заранее знаю результат - придет пятьсот предложений от сутенеров, еще пятьсот писем от курсов американского английского, и два письма от кандидатов - одного из Улан-Удэ, другого из Сыктывкара, и оба запросят московскую прописку... Свинство, да и только. А ночь действительно теплая, и хотя не липы, но что-то цветущее действительно пахнет - если бы какая-то сволочь не курила внизу. Надо сюда тоже объявление приляпать. От имени общественности дома - мол, ежели чего, пойдем по квартирам с обыском. Изымать будем спички. Они вам в доме с электрическими плитами все равно ни к чему...

Наверху, над крышами ползет по безупречной прямой линия самолетной траектории. Я вот так же полечу... И будет мне все равно, что здесь происходит...

Надеюсь, что самолет попадется крепкий. Не верю, что судьба заманила меня в ловушку, предварительно подарив шестьсот баксов. Свести счеты так легко бесплатно...

Наконец мы сидим в самолете. За ночь я отбоялась и успокоилась - могу злорадно наблюдать, как опасаются другие. Правда, таких психованных немного - слабонервные граждане в отпуск картошку в деревне окучивают... Теперь меня больше волнует вопрос, не разболится ли зуб. Я несколько раз пыталась на надавить на него другим зубом, и теперь сама не пойму - болит он или нет. Вера подергивается. Она боится закрытых пространств, а в самолете чувствуешь себя, как в консервной банке. Я сижу у окна - потому что сразу сказала, вставать не собираюсь. Мне лень ползать по креслам туда-сюда, и у меня нет привычки вытирать телом общественные туалеты.

Кругом куча народу. Все распихивают над головами вещи и хлопают дверцами. Публика чистая умеренно, дамы обвешаны дурацкими шляпами, мужчины - цифровыми фотоаппаратами. Детей много. Даже чересчур. В кресле наискосок через проход - двухлетняя кудрявая девочка на руках у папаши. Вдвоем напоминают знаменитую скульптуру под названьем Лакоон... Ребенок извивается как хорошая анаконда, разве что не кольцами. Чувствуется, сейчас устроит рев... Сзади - мамаша с сыночком. У мамаши - кислое выражение хронической усталости от жизни, а у сыночка лет двенадцати шкодливые горящие глаза вращаются от гиперактивности как пропеллер.

Вера наклоняется через меня и смотрит в окно, как там плавно садится борт алиталиа.

– - Господи, как они быстро...
– бормочет она.
– Только что один взлетел.

– - Ну и что?
– говорю я.

– - Как что? Полоса-то одна.

– - Ну на то и диспетчеры, - говорю я.

– - Знаем мы...
– ворчит Вера.
– Этих диспетчеров.

Вдалеке кружатся вороны. Я проверяю ремень. Он, как обычно, безнадежно свободен. Можно подумать, они одних тут американцев возят, охват талии как минимум килограмм на сто двадцать живого веса, не иначе.

– - Смотри, смотри, - говорит Вера.
– Птицы. Что ж их не отстреливают? А если она в двигатель попадет?

– - Ну и что?
– говорю я.

– - Как что? Двигатель из строя выходит.

– - Подумаешь, - говорю я.
– Ну выйдет один. У него их четыре. На остальных долетит.

– - Да?
– говорит Вера и задумывается.

Стюардессы начинают показывать, как одевается спасательный жилет.

– - Смотри, смотри!
– Вера даже приподнимается над креслом, чтобы не пропустить ни слова.

– - Ай, - говорю я и машу рукой.
– Помогли б они кому...

И рассеянно листаю каталог их убогого duty-free.

– - Ты ленивая и нелюбопытная!
– возмущенно говорит Вера и сует мне мешок с леденцами.
– Возьми конфетку, уши заложит. Кстати, почему никто пакеты не раздал?

Загорается табло. Самолет медленно едет к взлетной, и его потряхивает на стыках плит.

– - Не могут ничего путем сделать...
– бормочет Вера.

В соседнем ряду распахивается багажное отделение, и стюардесса бежит закрывать. Где-то свистит. Самолет останавливается, и двигатели взрерывают.

– - Ну, - говорю я и кладу в рот леденец истошно малинового цвета.
– Да поможет нам бог, нам, не верящим в бога...

– - Нет, я не знаю, как ты, - возражает Вера.
– А мне все-таки кажется, что-то есть...

Самолет, трясясь, стремительно катится по полосе. Нас неприятно вжимает в кресла. Момент - тряска завершается, полоса за окном меняет угол расположения, и мы уже в воздухе, и вот уже внизу остаются, стремительно опускаясь, верхушки Шереметьевских деревьев. Я судорожно глотаю, чтобы не закладывало уши. Женщина двумя рядами впереди откидывает кресло и механически, как бревно, укладывается спать. Кто-то достает кроссворды, кто-то карты, веселая компания у противоположных окошек гремит и булькает беспошлинным алкоголем. Мы только пролетаем через первое облако, а кто-то уже рванул в туалет.