– - Ты где?

– - В Филях, - ответил Максим, опешив.

– - Ладно, не вой, - сказал Борька.
– Я сейчас подъеду.

Пробормотав адрес, Максим опустился на трубу ограждения, по-прежнему, не сводя глаз с телефона. Бред... он вроде ничего и не пил сегодня. И не употреблял. Стакан коньяка... Так это ерунда. Коньяк же был хороший... да уже и развеялся. Бред... Валя... Кирпич... Борька.... Вернуться и разбить стекла? Да ну к черту... Сколько времени? Откуда он едет?...

Максим взглянул на свою крутую золоченую "Омегу" и побрел к улице.

...Представь: летний вечер. Воскресенье. Жара. Мухи ползают. Дежурят два молодых хирурга, два молодых специалиста, только из института, как козлы отпущения. Все старшие товарищи у себя на дачах грядки копают. На всю больницу - два паралитика и механизатор, которого ножом от комбайна порезало. Все. Делать нечего вообще. Все кроссворды давно разгаданы, медсестры перетраханы, в телевизоре сплошной "прожектор перестройки". Даже пить в такую жару противно. Просто хоть вешайся с тоски.

Но вот что-то слышно... Неужели? Ага! Кажется, скорая. Никак, к нам? Вот счастье-то... нет, в морг... ну вот... везет как утопленникам.

Что, кто-то живой?... Этот парнишка?... Уверены?... Это у вас шутки такие? Нет, это уж не наш клиент... Агония... В реанимацию-то, конечно, положим... но можем до нее и не довезти, лучше уж сразу в морг отправлять...

Тут один из них говорит другому: "Послушай, нам ничего за это не будет. Давай хоть руки потренируем. В этой дыре даже гланды рвать некому, какого ж черта мы штаны протирали. Малый все равно не жилец, давай хоть вспомним, чему нас учили. Вот прямо как есть, по конспектам. Такого случая, может, еще год не представится." - "Давай", - говорит другой. И вот уже крик, шум, медсестер гонят в операционную, хирурги натягивают халаты, перчатки, в общем, всю свою амуницию, и они уже чувствуют себя людьми, а не мальчиками на побегушках, они при деле, они спасают человеческую жизнь, и никто им слова не скажет...

... Почти сутки они стояли у стола. Никакой самодеятельности. Все по конспектам. Как учили. Разобрали на детали и собрали снова. Разрезали и заново сшили. Вылезли полумертвые. А парень-то живой! Не отдал у нас концы до сих пор, живучий, сердце хорошее... "Ну нет...
– говорил один.
– Хрен я ему теперь дам помереть, зря, что ли, мучались. Загоняю всех этих телок толстозадых, ноги повырываю, но чтоб выходили, не упустили..."

И выходили, вытащили. Еще два раза потом спасать пришлось. Про них даже в газете писали. В местной. "Золотые руки врачей..." Что-то в этом духе. Мне рассказывали. Я сам не видел. Я сам только через два месяца соображать стал, и было мне не до газет. Я всему заново учился. Сидеть. Ложку держать. Ходить. Думать...Они оба потом на повышение пошли, один сейчас зам главврача в той больнице, другой какой-то большой медицинский чиновник в области...

В апреле я сюда приехал, помню. Рвался на выписку, не пускали, я еще падал, случалось. Думал, как приеду, так все страшное кончится. А все только началось... Приехал, дома нет... ничего нет... сам же оказался последней сволочью... и все-то кругом мною обижены... Вон, - Борька указал рукой на окно третьего этажа.
– Откуда ж я знал, что она родила. Да и мне, честно говоря, было тогда не до этого. Мне самому спасаться надо было, а других спасать у меня сил не было. Погиб бы... Умирать не хотелось, до меня только дошло тогда, как это жить хорошо... просто воздухом дышать...

Они сидели вдвоем на лавочке детской площадки, в темноте, под бывшими Борькиными окнами, мирно горевшими на седьмом этаже. Максим курил, и куря, заметил, только сейчас он заметил, что Борька отворачивается от сигаретного дыма.

– - Ты что?
– спросил он, пошевелив рукой и обратив внимание на сигарету.

– - Так, - сказал Борька.
– Голова кружится. Я ж не совсем еще крепкий. Это видимость одна. Я из кусочков собранный...

Максим отбросил сигарету подальше в сторону.

– - Почему ты к нам не пришел?
– спросил он.

– - К вам...
– сказал Борька. И что б вы сделали? Я сейчас у вас был - успешные, не бедные, довольные, все можете... и чего? Звонил я тогда, - сказал он, выпрямляясь.
– Вы ж тогда и дома-то не жили.

– - Вообще, бывало, - согласился Максим.

– - Вот. Я тогда в больницу сбежал, от всей этой свары, да и деваться больше было некуда. Что, дальних родственников искать? В Норильске... И как? Вещи из квартиры все выкинули, ни адресов, ни телефонов... Здесь даже родителей друзья, так я не знал, где они, что они... Куда пойти? Сбежал в больницу, в области положили. Там с одним мужиком познакомился. Он с пулевым ранением лежал, тяжелый, а я уж по себе знал, каково быть тяжелым... Занялись бизнесом, стали коттеджи строить, в общем, прогорели... Снова фамилию пришлось менять. Потом машины из Германии перегоняли, там у меня вообще паспортов десять было на руках, ну, и в ментовке связи остались...Это у меня уж пятая жизнь. Пятое имя. Нет у меня сил одну лямку волочь... как чего-то подламывается - я имя новое беру, документы переписываю, и все, что раньше было, стираю...

– - Что ж ты нам-то...
– проговорил Максим.
– Вид такой делал, будто не помнишь.

– - Я и не помню, - сказал Борька.
– Это все как прошлая жизнь. Это вы все в сладкие воспоминания детства играетесь. А я не помню ничего. Я, смешно сказать, как сына зовут, не знаю...

Он замолчал. Максим потянулся было за сигаретой, но потом вспомнил, что не надо, и отдернул руки от кармана.

– - Могу сказать, - проговорил он.

– - Не надо, - негромко ответил Борька.

Кто-то вышел из подъезда и хлопнул дверью. Низкорослая пузатая фигура медленно приблизилась к лавочке. Максим увидел, что это давешний владелец таксы. На нем была все та же футболка - если сзади был гимн, то спереди на пивном животике у него красовался герб СССР.