Конечно, не совсем – тут находились какие-то ящики, бочки и мешки. В неширокую переборку в дальнем конце была врезана дверца; посередине из-под груды мешков выглядывал край люка, который вел в трюм. Теперь Одинцов разглядел все это совершенно отчетливо, так как в бортовые иллюминаторы – три слева, три справа – струились потоки яркого света.

Он задумчиво потер ушибленное плечо, вернулся к пролому в лестнице и вытащил из-под разбитых досок ножны с мечом. Потом нетвердыми шагами направился к последней дверце, не обращая внимания на люк. Трудно предположить, что четырнадцать мореходов спрятались в трюме, а потом завалили крышку люка мешками. Значит, если на этом судне кто-то есть, то он – или они – таятся сейчас за последней, еще не отворенной дверью.

Насколько он представлял устройство старинных парусников, тут могла быть кладовка с разным подсобным хламом – досками, парусиной, плотницким инструментом. Наморщив лоб, Одинцов сопоставил размеры корабля с уже пройденным маршрутом. Получалось, что помещение за дверью имеет не больше полутора метров в глубину и столько же в ширину – переборка была перед его глазами. Оно, конечно, треугольное, так как находится в самом носу парусника, и явно небольшое… Могли ли там спрятаться четырнадцать человек? Или хотя бы половина команды? Очень сомнительно!

Он задумчиво поглядел на дверцу, представив, что за ней, прижатые друг к другу словно сельди в бочке, стоят полтора десятка воинов в доспехах, с топорами и мечами наготове. Эта картина была такой невероятной, что Одинцов не выдержал и расхохотался.

Скорее всего, корабль покинут и там никого нет, подумал он и потянул ручку. Но эта дверь была заперта. И запах, томительный и сладкий аромат, который он никак не мог припомнить, внезапно стал сильнее.

Секунду Одинцов с недоумением смотрел на дверь, потом хлопнул себя ладонью по лбу. Это благоухание было ему знакомо – так пахли груди Лидор, бедра Тростинки, плечи Зии, смуглые руки Р’гади… Этот запах источали тела других женщин, деливших с ним постель на Земле. У него совсем отшибло память на такие вещи в проклятых, гнусных, провонявших кровью подземельях Ай-Рита! Ноздри его раздулись, в глазах разгорался голодный блеск – он ощущал аромат молодой, полной жизненных соков женской плоти.

Подняв ногу в тяжком сапоге, Одинцов одним ударом вышиб дверь.

За ней находилось точно такое помещение, как он себе представлял, – каморка, заваленная обрезками досок и парусиной. С одним исключением – скорчившись на бухте каната, почти не дыша, там сидела юная полунагая девушка. Взгляд ее испуганных черных глаз остановился на фигуре Одинцова, и после недолгой паузы она сказала на ксамитском:

– Если ты меня не убьешь… если мы подружимся… я хотела бы, чтобы ты перестал ломать мой корабль.

И ее хриплый дрожащий голосок показался Одинцову слаще музыки райских арф.

Гудели канаты, чуть слышно поскрипывали мачты со спущенными парусами, шелестели волны, разбиваясь о борт; слегка покачиваясь, каравелла «Катрейя» плыла в могучем течении Зеленого Потока. В этот рассветный час на палубе ее сидели два путника, утомленные ночными трудами. Сидела, собственно, Найла, привалившись к гладкому основанию грот-мачты; Одинцов лежал на спине, на теплых досках, и голова его покоилась на теплом бедре девушки.

Он был почти обнажен и дочерна смугл; только старая, много раз стиранная набедренная повязка охватывала талию. Наряд Найлы состоял из прозрачной туники, едва прикрывавшей ягодицы, которую поддерживала узкая бретелька на левом плече. Ее правая грудь, небольшая и крепкая, с розовым соском, была обнажена, левая – как бы прикрыта легкой тканью; однако это «как бы» имело чисто символический характер. Сплошной соблазн, но пока никакого толку, думал Одинцов.

Его тело боролось с разумом. Разум напоминал о Лидор, о ночах, проведенных в ее объятиях, о долге перед будущей супругой и о многих других вещах – о тайне Юга, пока еще не раскрытой, о присланном с Земли гонце и о том, что Виролайнен может отправить еще кого-нибудь, и этот визит Найле не пережить. Разум полковника Одинцова, личности многоопытной, видавшей всякие виды, бил в набат, но тело Рахи его не слышало. Слишком юной была эта плоть, слишком беззаботным – дух, и слишком большая удача выпала Арраху Эльсу бар Ригону. После Ай-Рита, раны, голода, тухлой воды – этот корабль и эта девушка… Можно сказать, приз, выигранный у судьбы!

Вздохнув, он перевернулся на бок. Теперь его щека покоилась на внутренней поверхности бедра Найлы, и темные, отросшие за время странствий волосы щекотали ее живот. Досадливо сморщив носик, девушка спихнула голову Одинцова пониже, и его губы прильнули к бархатистому колену. Против этого она не возражала.

Найла была невысокой стройной девушкой с огромными черными глазами, которые иногда становились необычайно теплыми и ласковыми, но также, в некоторых обстоятельствах, как успел убедиться Одинцов, могли метать молнии. Изящная фигурка, длинные ноги безупречных очертаний, маленькие налитые груди делали ее очень привлекательной. Тело ее казалось хрупким, с тонкой костью, но девушка обладала изрядной физической силой и была гибкой, как кошка. Лицо Найлы не являлось образцом классической красоты: алые губы, по-детски пухлые, чуть вздернутый задорный носик с россыпью едва заметных веснушек, щеки с ямочками, маленький подбородок, высокий лоб с едва заметной морщинкой. Она не была красавицей, но обладала тем, что всегда ценилось мужчинами превыше холодной красоты – чарующей, неотразимой прелестью.

И лицо ее обрамляли вьющиеся черные локоны, густые и блестящие! Первая брюнетка, встреченная Одинцовым здесь, – если, конечно, не считать ксамитки Р’гади. Но свидание с ней было столь мимолетным…

Найла была белокожей, хотя тело ее покрывал ровный загар. Как она объяснила Одинцову, на ее родине, огромном острове Калитан, мирно уживались две расы: аборигены – невысокие, крепкие, с телом цвета меди, похожие по ее описанию на индейцев, и более поздние переселенцы с Перешейка. Их, людей белой расы, было сравнительно немного, едва ли один из десяти, но власть на Калитане принадлежала им. Переселение случилось в давние времена и произошло без кровавых эксцессов; мореплаватели с севера, обладавшие гораздо более высокой культурой, сначала породнились с вождями меднокожих, а потом поглотили местную аристократию. Они не воспринимались как чужие; их потомки в глазах калитанцев были законными наследниками древних правящих фамилий. Верно было и обратное: туземная кровь, текущая в жилах Найлы, являлась для нее предметом гордости, знаком родства с исконными обитателями Калитана.