Подарив ему нежную улыбку, Найла, под вечным предлогом женщин, отпросилась в «дамскую комнату». Она действительно побрела на берег, где в укромном месте, за копной срезанной утром травы, был выделен для нее уголок. Затем она направилась прямо на «Катрейю», сбросила сходни и выбрала якорь. Каравеллу, как и оба военных корабля, никто не охранял; трудно представить место безопаснее, чем пустынный остров. Предполагалось, что все будут ночевать на берегу, и Найла отлично знала, что эти все – и солдаты, и моряки, и слуги – уже перепились. А раз так, подумала она, бедной девушке придется самой заботиться о своей безопасности и чести.

Она и позаботилась, решив, что, когда легкий бриз отгонит корабль на пару сотен локтей, ей не составит труда бросить якорь. Это расстояние гарантировало безопасность на сегодняшнюю ночь; а если утром в бухте найдут захлебнувшегося рукбатца, то какое ей, в сущности, дело! Каждый должен соразмерять свои желания и свои возможности.

План был превосходен, за исключением одного момента – желания и возможности самой Найлы пребывали в резкой дисгармонии. Она умела обращаться и с веслами, и с парусом, но судно плыло неторопливо, покачиваясь на океанской зыби, и девушка уснула. От Хотрала до границы пояса саргассов оставалось всего ничего, и в эту ночь одно из щупалец Зеленого Потока поймало новую жертву.

Рассказ был очень похож на истину. Слишком похож, размышлял Одинцов, прислушиваясь к звонкому голоску Найлы. Юный Рахи, думавший не головой, а совсем другим местом, мог поверить, что ее история – чистая правда, но зрелый ум Одинцова никак не успокаивался. Ну, ничего; добираться до истины он умел, и рано или поздно все прояснится. Для начала будет испробован элементарный метод – он попросит Найлу повторить рассказ и проанализирует разные версии. Не то чтобы он ей не верил, однако… однако слишком уж вовремя подвернулась эта посудина, набитая хрусталем, коврами и деликатесами, шикарная упаковка для этой изящной и явно неглупой прелестницы.

Он поцеловал ее колено, потом губы Одинцова скользнули дальше, и Найла, взвизгнув, вскочила на ноги и отбежала к фок-мачте.

– Эльс, мы же договорились… – протянула она, обиженно надув губки.

Одинцов усмехнулся и лег на спину. Да, они договорились. Вытащив Найлу из этой каморки на носу, он пообещал, что не убьет ее, не сварит в масле и не посягнет на ее честь. С последним обещанием, он, наверное, поторопился, но сделанного не вернешь. Хоть приходилось Одинцову жить в местах по большей части диких и заниматься ремеслом жестоким и кровавым, с женщинами он не был груб и не пытался получить силой то, что отдают по доброй воле. И сейчас, через четыре дня после встречи с Найлой, он уговаривал нетерпеливого Рахи не спешить.

Яблоко созреет и свалится само куда положено.

В первое их утро они выяснили отношения без проволочек. Все преимущества были на стороне Одинцова, но, движимый благородством, он отказался использовать их сразу и до конца. Он только выслушал историю Найлы и еще раз осмотрел корабль вместе с ней. Розовая нагая фигурка на носу оказалась богиней-хранительницей каравеллы: катрейя, прекрасная калитанская наяда, дала свое имя судну. На дне решетчатого ящика, торчавшего на палубе, блестели несколько рыбешек; оказывается, в ту ночь Найла занималась промыслом. Парус на фок-мачте и встречный ветер слегка замедляли ход судна; впереди него, на двух шестах, спущенных с борта, вздувался небольшой невод, в котором оставалось все, что тащило течение: рыба, водоросли и забавные небольшие существа, похожие на кальмаров.

Увлеченная своим делом, Найла не замечала преследования, пока в корму не стукнул арбалетный болт. Она метнулась к палубной надстройке и увидела вооруженного до зубов гиганта, который лез на «Катрейю». Все, о чем она могла думать в тот миг, – спрятаться! Спрятаться подальше и понадежнее! Но, посидев в кладовке, девушка сообразила, что деваться некуда, помолилась Йдану и уже готова была вылезти, чтобы начать переговоры, когда Одинцов вышиб дверь.

Через полчаса Найла уже робко пыталась угостить его жареной рыбой и, когда он с отвращением скривился, в растерянности опустила руки. Он объяснил причину такого отвращения к морским дарам – правда, без пикантных подробностей насчет айритского котла и того, что в нем варили.

Всплеснув руками, девушка вывалила на стол все, что хранилось в шкафах и ларях камбуза. Одинцов набросился на копченое мясо, сухари и сушеные фрукты, запивая трапезу вином; Найла глядела на него уже не со страхом, а с жалостью. Внезапно глаза их встретились, они улыбнулись друг другу, потом – расхохотались. И с этой минуты между двумя путниками, затерявшимися в безбрежном Зеленом Потоке, больше не существовало недомолвок. Возможно, каждый из них еще собирался рассказать другому кое-что о себе – если не всю правду, так часть ее; но Одинцов знал, что может уснуть, не думая о кинжальчике на поясе Найлы, а Найлу больше не тревожила перспектива проснуться, извиваясь под тяжестью тела этого великана.

Солнце уже встало, и появление на палубе могло грозить неприятностями. Правда, в открытом океане не было такой удушающей жары, как в Потоке, зажатом между двумя огромными полосами болот; свежий ветер умерял зной и развеивал влажные испарения. От солнца, однако, мог защитить лишь корпус корабля, и маленький экипаж «Катрейи» просидел весь день в кормовой каюте. Одинцов отъедался и слушал рассказы и песни Найлы.

Девушка превосходно играла на маленькой лютне с восемью струнами. Когда он поведал ей несколько отредактированную историю своих злоключений, Найла задумалась на миг, потом запела звонким приятным голоском. Это было нечто вроде баллады о страннике – как она потом сказала, одна из любимых песен калитанских мореходов: