Неужели она ранена? Одинцов подскочил к девушке, схватил за плечи. Нет, хвала Семи Ветрам, она была цела! Только страшно перепугана. Цепляясь одной рукой за штурвал, она показывала другой вперед и вправо. Он посмотрел туда и понял, что бой проигран.

Вдоль побережья здесь тянулись невысокие базальтовые утесы, выглядевшие, однако, неприступными – их склоны были почти отвесными и покрытыми осыпями. Ниже по течению в этой скалистой стене зиял пролом, перегороженный бревенчатым частоколом; дальше – узкая полоска пляжа, заваленная валунами, следами камнепада. От этого неприветливого берега отчалили еще десять больших пирог – с гребцами, лучниками, рулевыми и предводителем, тоже носившим убор из перьев. Теперь лодки пересекали пролив под острым углом, и не было сомнений, что через четверть часа их носовые тараны уткнутся в правый борт «Катрейи».

Чертыхнувшись, Одинцов бросился вниз по трапу, потом – в каюту и вынес на палубу диван. Фальшборт судна прикрывал его только до пояса; эта защита казалась слишком ненадежной в сравнении с могучим туловищем деревянного дракона. Он протащил диван на самый нос, так как пространство между фок-мачтой и гротом занимал его флаер, и повалил набок. Диван был плотно набит волосом, и понизу шла двухдюймовая доска. К сожалению, в нем не было амбразур.

Засунув его правый край между флаером и фальшбортом, Одинцов бросился на корму за стрелами. Пробегая мимо кабины, он невольно метнул взгляд на монитор автопилота – яркая точка, отмечавшая их местоположение, горела на границе экрана и на палец выше экватора. Дьявольщина! Если эти южане все-таки намерены встретиться с ним, то сейчас самый подходящий момент!

Ободряюще помахав Найле рукой, он застыл на баке, разглядывая вторую флотилию. Лодки были уже посередине пролива, прямо перед бушпритом «Катрейи», в полукилометре от нее. Рулевые и гребцы не пытались развернуть их и направить к каравелле; хотя в этом рукаве Зеленого Потока скорость течения составляла всего узлов пятнадцать, весла не могли превозмочь силу быстрых струй. Опустив лопасти в воду, откинувшись назад и упираясь ногами в днища, гребцы тормозили изо всех сил. Над ними стояли лучники, внимательно наблюдая за приближавшимся судном. Предводитель, рослый детина с размалеванной физиономией, что-то кричал, размахивая медным клинком, – вероятно, пытался выстроить свою флотилию перед боем.

Одинцов вздохнул и погладил рукой ковровую обивку дивана.

Это ложе верно служило любви; немало дней они с Найлой уминали его в согласном ритме охваченных любовной страстью тел. Что ж, теперь оно послужит ему в бою – в том бою, где хриплые крики умирающих так не похожи на стоны экстаза, слетавшие с искусанных губ. Он снова вздохнул, прикинул расстояние и пустил первую стрелу.

Следующие полчаса прошли в кровавом кошмаре. Одинцов стрелял и стрелял, а когда нападавшие полезли на «Катрейю» – сразу с двух бортов – рубил клинком и челем. Лишь на мгновение он снова вспомнил о Найле, когда услышал ее придушенный вскрик. Потом он снова рубил, и палуба каравеллы из благородного дерева тум стала скользкой от крови. Он споткнулся о рухнувшее под ноги тело, ощутил страшный удар по затылку и потерял сознание.

В Москве им были недовольны. Шахов это точно знал – приятели позванивали из столицы, делились новостями и намекали, что его отчеты – все, кроме последнего, – энтузиазма не вызывают. Плохо, очень плохо!

С одной стороны, Проект не имел оборонного значения, осуществлялся на средства заокеанских партнеров и, с точки зрения ГРУ и Генштаба, казался такой же чушью, как ловля душ в астральных сферах. Но, с другой, он был едва ли не единственным звеном военного контакта с американцами, и в политическом смысле что-то значил. Не так много, как сотрудничество в космосе, зато без денежных вложений и попыток сохранить свои секреты.

Все же строительство заатмосферных станций и космических кораблей было связано с закрытыми технологиями, а баргузинский Проект относился к области чистой науки и финансировался Фондом МТИ. Средства отпускали щедро, и Баргузин был лакомым куском для чиновников Минобороны – особенно для тех, кому уже светила пенсия. Например, для генерал-майора Иваницкого или для Дубова, Снисаренко и прочих столичных акул.

Нужны результаты! Более полные данные, чем доставил Ртищев.

Двери в иной мир приоткрылись на мгновение, и щелка была слишком узкой, не позволявшей разглядеть подробности. Что там, рай или ад? Сады Эдема или преисподняя?.. Шахов склонялся к первому варианту. Разумеется, кое-что в рассказе Ртищева было сомнительным, даже внушающим опасения, но их перевешивал неоспоримый факт: Одинцов прижился в Зазеркалье и не хотел возвращаться. Это означало, что там не страшней, чем в Анголе, Афгане или Вьетнаме; может быть, лучше, чем в России, что трепыхалась в бурях частного предпринимательства и демократических свобод. Во всяком случае, Одинцов не требовал перечисления пенсии, а желал совсем другого: чтобы его оставили в покое.

Последний шаховский отчет был воспринят с интересом, но, как сообщали из Москвы, кредиты доверия иссякают и кони в министерских кабинетах бьют копытами. Шахов это понимал и сам. Ртищев выжат как лимон, а сведений немного, ровно столько, чтобы раздразнить любопытство и внушить определенные мысли. Скажем, о приоритете! Пусть деньги чужие, а вот первопроходец точно наш! Наш герой, наши идеи, наши ученые, наша установка, и получается, что мы, как прежде, впереди планеты всей. Как во времена Гагарина… Где он только, этот наш второй Гагарин? Чем он занят и по какой причине не желает возвращаться? Резонные вопросы, как ни крути!

Нужна информация, думал Шахов, информация и, очевидно, акт персонального героизма. После чего он сам превратится в Гагарина, и тронуть его не посмеют. Ни столичные завистники, ни министр, ни сам президент…

Сходить на Ту Сторону лично? Отчего бы и нет? Виролайнен утверждает, что погружение – процесс отлаженный и безопасный, что Ртищеву просто не повезло – угодил в полуживого носителя… Повторную вероятность даже не оценить, столь она ничтожна. В сущности, никакого риска, тело сохранится в гибернаторе, и возвращение гарантировано. И задача много проще, чем у Одинцова, – не выжить в неведомой реальности, а побеседовать с выжившим. Ведь якорь в Зазеркалье уже брошен! Надежный якорь, который крепко держится за грунт! Земной посланец в райских кущах!