Канто вдруг зашевелился, открыл глаза, захлопнул рот и сел, дико озираясь по сторонам. «Что с ним такое?» – подумал Одинцов, разглядывая ошарашенную физиономию своего палача. Канто Рваное Ухо, великий вождь островитян, смотрел на свои руки, на толстые пальцы и, похоже, пересчитывал их. Да, пересчитывал! Он аккуратно касался каждого пальца на левой руке средним пальцем правой, и Одинцов заметил, как шевелятся его губы, выговаривая знакомые слова – один, два, три, четыре, пять… Потом – обратный счет, уже побыстрее: пять-четыре-три-два-один. И снова: один-два-три-четыре-пять! Пожалуй, имелась лишь единственная причина для таких манипуляций, и Одинцов надеялся, что верно угадал ее.

Когда Канто пересчитал пальцы в четвертый раз, он произнес на русском:

– Ну, хватит валять дурака! Их действительно пять, а не семь и не девять. Поздравляю с прибытием!

Канто Рваное Ухо, он же – еще неведомый земной посланец – поднял на Одинцова ясные глаза и произнес:

– А, Один, это ты! Рад тебя видеть, полковник.

Единственным человеком в Баргузине, звавшим Одинцова Одином и говорившим ему «ты», был его шеф, генерал Сергей Борисович Шахов – для Одинцова, по старой дружбе, Борисыч. И он пожаловал лично! Эта мысль казалась такой нелепой, такой невероятной, что Одинцов судорожно сглотнул и, словно отгоняя видение, помотал головой. Чудеса! Шахов, как правило, не рвался на танки и амбразуры, а проявлял положенную начальнику разумную осторожность, посылая вперед капитанов и лейтенантов. Ну, на крайний случай, полковников! То, что он явился в Айден, означало, что перенос стал процедурой безопасной и возвращение гарантировано.

Пока эти мысли мелькали в голове Одинцова, шеф, по-прежнему сидя на корточках, с любопытством озирался. Он осмотрел связанную Найлу, бросил опасливый взгляд на приоткрытую дверь и стал изучать ремни, столб и лежавшее грудой оружие. Наконец хмыкнул и произнес:

– Выглядишь ты неплохо, Один. Помолодел лет на двадцать, загорел, окреп… Но обстановка здесь странная, очень странная. Вроде бы с тобой не все в порядке, а? Попал, как кур в ощип?

– Ни в малейшей степени! – заверил начальника Одинцов. – Понимаешь, Борисыч, народ тут южный, горячий… Собрались меня чуть-чуть кастрировать… так, милая шутка, не больше.

– Это что, армейский юмор? – Шахов, кряхтя, поднялся. – Чем кастрировать-то хотят? Этой вот железкой? – Он небрежно подтолкнул меч ногой, и Одинцов кивнул. – Из-за нее? – Теперь генерал покосился на девушку, все еще пребывавшую без сознания.

– Не совсем. Она здесь на сладкое, будет жертвой насилия, – пояснил Одинцов и добавил: – Тут простые нравы, товарищ генерал. Примерно как в Анголе или Сомали: мужиков к стенке, баб в койку, добро, что плохо лежит, в свой сундук.

– А мне доложили, что здесь рай. Теплое море и небо в звездах… пальмы тоже, наверное, есть… девочки имеются, сам вижу… – Шахов снова уставился на Найлу. Даже в беспамятстве она выглядела очень импозантно.

– Моря, неба и звезд сколько угодно, Сергей Борисыч, и пальмы тоже найдутся, – сказал Одинцов. – Но ты ведь сюда не на отдых явился, верно? Я так думаю, что с ревизией?

– С ревизией, – подтвердил генерал. – Ты, Георгий, развлекаешься с красотками, а у нас план горит и с финансами проблемы. Десять месяцев с запуска прошло, даже больше! А что мне в отчете писать? Что, я тебя спрашиваю?

Но этот вопрос был, видимо, риторическим. Не дожидаясь ответа, потирая то плечо, то поясницу, генерал принялся вышагивать от стены к стене, смешно выбрасывая ноги – тело ему досталось крупное, с длинными конечностями. Постепенно движения Шахова стали более уверенными, жесты – более плавными; адаптация протекала нормально. Через несколько минут он остановился перед Одинцовым и, склонив голову к плечу, начал его разглядывать.

– Кажется, я поторопился, – заявил он. – Еще немного, и мы встретились бы на Земле, в более привычной обстановке. Полагаю, ты ведь не стал бы ждать этой… хмм… операции?

– Конечно, нет. Я был уже на полпути домой, когда ты свалился мне под ноги, – с мстительным удовлетворением произнес Одинцов. – Ну, теперь ты здесь, Борисыч, и операция отменяется. Теперь я могу остаться. А из-за отчета не тревожься, будет что в нем написать. Это я обещаю.

– Вот как? Посмотрим, посмотрим… – протянул генерал. – А кто же, собственно, хотел тебя того… слегка укоротить?

– Ты, Сергей Борисыч. Вернее, тот тип, чье тело ты оккупировал.

Вздрогнув, Шахов уставился на свою руку. Теперь он не пересчитывал пальцы, а просто разглядывал их – толстые, грязные, с обломанными ногтями. Потом он наклонил голову, обозрел мощную волосатую грудь, мускулистый живот, ремень с длинным медным кинжалом, килт из грубо выделанной кожи и торчащие из-под него могучие колонны ног. Внезапно он поднял глаза на Одинцова и тихо сказал:

– Георгий, я хочу увидеть его рожу… ну, этого… в кого я попал…

Одинцов широко ухмыльнулся:

– К твоему счастью, зеркал тут не водится.

– Неужели? – Похоже, генерал был серьезно расстроен. – А ты вот как огурчик! Рост, выправка, физиономия благообразная… Хоть сейчас в кремлевский полк! А со мною что? Совсем плохо, Один?

Одинцов закатил глаза.

– Плохо!.. – передразнил он Шахова. – Если бы плохо… Чудовищно, просто чудовищно! Ну, предъявишь счет Виролайнену.

– А что с него взять? Он переслал меня в носителя, который поближе к тебе… Ладно! – Шахов махнул рукой. – В конце концов, я здесь не задержусь. Сейчас мы обсудим дисциплинарную проблему, и…