Одинцов поднял голову и встретил равнодушный взгляд бар Кейна. Лазутчик смотрел на Кайти как на дохлого таракана, которого смахнули со стола и припечатали к полу сапогом; Поун ухмылялся, а глаза Хора горели нескрываемым злорадством. Он выпятил грудь с перевязью: все ножны для метательных клинков были пусты, все они воткнулись в чьи-то тела. И в спину Кайти?.. Как это докажешь?

Но Одинцов не нуждался в доказательствах. Он скрипнул зубами и дал себе слово, что в Ханде, при первом же удобном случае, проучит бар Кейна и его горилл.

К сожалению, Ханд оказался для этого неподходящим местом.

То была купеческая республика с весьма строгим кодексом законов, гарантировавших безопасность торговли и торговых гостей; тут тщательно следили за порядком, пресекая любые поползновения к дебошам, воровству, грабежам либо насильственному лишению жизни.

Лежал Ханд в юго-восточном углу Внутреннего Ксидумена, у моря, между холмом, где торчали башни цитадели, и гаванью, защищенной длинным гранитным молом. Город был довольно велик, выстроен из камня, дерева и кирпича; его окружало широкое полукольцо возделанных земель. Дальше к северу стояла Ганла, еще один торговый порт, а за нею – Ири; по слухам, эти поселения ничем не отличались от Ханда. На запад от них плескалось море, на восток уходили дремучие леса, в которых можно было странствовать месяц, пока не доберешься до Зохта, одного из кинтанских королевств на берегу океана. Примерно столько же занимала дорога на юг, в Рукбат, но оттуда до Калитана было ближе, чем из Зохта.

Ханд, Ири и Ганлу населяли не кинтанцы. Эти три порта лет триста назад основали выходцы из Тронгара, самого северного княжества Перешейка, изгнанные с родины во время религиозных смут. Не успели беглецы возвести дома, как на них нагрянуло войско тронгарского владыки, но уничтожать под корень их не стали: князю требовался строевой лес. Целое столетие они сплавляли плоты в Тронгар вдоль морского побережья, потом, разбогатев на торговле с Кинтаном, наняли пару тысяч всадников из Хайры и указали князю на порог. Хайритские наемные гарнизоны до сих пор стояли в трех городах, но то были не воины Двенадцати Домов, а длинноусые, их восточные соседи и злейшие враги.

Сами уроженцы Ханда тоже казались бравыми воинами. Проезжая городскими улицами к постоялому двору, Одинцов видел рослых солдат, охранявших все стратегические пункты, от гавани, пирсов и складов до ратуши. Они были вооружены алебардами, туники усеивали бронзовые бляхи, а на груди у каждого висел рожок. Службу они несли истово и смотрели по сторонам в четыре глаза, не отвлекаясь на запах вина из припортовых кабаков и таверн.

Постоялый двор выглядел настоящей крепостью. То было бревенчатое строение с внутренним двором, имевшее форму квадрата; в одной стене – ворота, обитые железными полосами, у другой – жилые помещения, а у двух остальных – конюшни и склады. Еще здесь находились кузница, таверна и лавка, в которой путник мог купить абсолютно все, от муки и солонины до фургонов, коней и походных шатров; здесь же нанимали проводников и охрану. Что до жилья, то были каморки попроще и флигель для благородной публики, дворян и богатых купцов. Там бар Кейн занял лучшие апартаменты и собирался провести в них месяц. Ему предстояло закупить снаряжение, набрать погонщиков и воинов и разузнать дорогу.

Вселившись в господский флигель, Одинцов заглянул на конюшню, удостоверился, что вороному Баргузину насыпали отборного зерна, потом вернулся в свою комнату и принял ванну. Вымывшись, он уже не расставался с кинжалом и мечом до вечерней трапезы, когда вся компания расселась в общей зале: господа – у графинов с крепким вином, Хор и Поун – у кувшинов пива. Они словно что-то почуяли и тоже остались при оружии.

– Ну, – заметил бар Кейн, отодвинув блюдо с мясом и сыто рыгая, – вот мы и добрались до Ханда.

– Вот и добрались, – согласился Одинцов. – Теперь дай мне письмо, почтенный. Надеюсь, ты его приготовил?

– Разумеется, разумеется. Но куда нам спешить? Стагарт отплывет не раньше чем через пятнадцать-двадцать дней. Пока его разгрузят и починят, пока…

– Мне стагарт не нужен, – оборвал лазутчика Одинцов. – Я отправлюсь домой на своем шестиноге. Через пятнадцать дней я буду в Катампе, а через двадцать – в Стамо.

– Не боишься ксамитских псов? Пешая дорога опаснее морской.

– Это мои заботы. Письмо!

Лазутчик хитро прищурился.

– А может, отважный Аррах бар Ригон отправится со мной на южный остров? Ты могучий боец и был бы мне весьма полезен… Хочешь стать моей правой рукой и послужить империи?

– Империи я послужу в другом месте, – сказал Одинцов. – А ты, бар Кейн, не забывайся! Я из рода Ригонов, Стражей Запада! Нет мне чести быть твоей рукой, ни правой, ни левой!

Бар Кейн оскалился в усмешке и стал ковырять в зубах кинжалом.

– Нет так нет… Щедрейший казначей велел мне сделать это предложение, и я исполнил его волю. Но ты обязан дождаться, пока я не выйду в путь. Ты скажешь об этом щедрейшему… м-да… скажешь, какую я выбрал дорогу, сколько у меня повозок и наемников, и еще скажешь, что сундуки с золотом я в целости и сохранности довезу до Калитана… Поэтому жди!

– О том, как ты вышел в путь и сколько у тебя повозок, расскажет бар Савалту капитан-сардар. А я тороплюсь и ждать не буду. – Одинцов выдвинул меч на ладонь и с лязгом загнал обратно в ножны. – Ищешь ссоры, бар Кейн? Только я все равно уеду – или с письмом, или с твоей головой. А на юг отправятся Хор и Поун и возьмут с собой золото. С золотом везде хорошо, особенно в Калитане! Какие там женщины! Какое вино! Какие мягкие перины!

Глаза у подручных бар Кейна алчно сверкнули. Лазутчик бросил на них строгий взгляд, полез за пазуху, вытащил пергамент и бросил его Одинцову.