– Это что – жрачка, что ты нам на тарелке вынес? И ты это называешь едой?

– Чем она вас не устроила?

– ЭТО ЕДА ПЕДИКОВ!

– Я не понимаю?

– Маленькие маринованные оливки… яйца фаршированные. Мужчины такую срань не едят!

– Но вы же съели.

– Так ты еще пререкаться, ХУЕСОС?

Линкольн вскочил с оттоманки, шагнул к Рамону в кресле, съездил ему по лицу, жестко, всей ладонью. 3 раза. У Линкольна были большие руки.

Рамон уронил голову, заплакал.

– Простите. Я только пытался сделать все, что могу.

Линкольн взглянул на брата:

– Видишь? Ебаный хлюздя! РЕВЕТ КАК МАЛЕНЬКИЙ! НУ, Я ЕМУ СЕЙЧАС ПОРЕВУ! Я ЕМУ СЕЙЧАС ТАК ПОРЕВУ, ЕСЛИ ОН 5 ШТУК СВОИ НЕ ВЫХАРКАЕТ!

Линкольн взял бутылку, крепко к ней приложился.

– Пей, – сказал он Эндрю. – Нам еще работа предстоит.

Эндрю тоже крепко приложился к своей бутылке.

Затем, пока Рамон плакал, они оба сидели и пили вино, поглядывая друг на друга и размышляя.

– Знаешь, что я сделаю? – спросил Линкольн у брата.

– Что?

– Я заставлю его у меня отсосать!

– Зачем?

– Зачем? Да просто смеху ради, вот зачем!

Линкольн отхлебнул еще, подошел к Рамону, поднял за подбородок его голову:

– Эй, уёбище…

– Что? О пожалуйста, ПОЖАЛУЙСТА ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!

– Ты у меня хуй сосать будешь, ХУЕСОС!

– О нет, прошу вас!

– Мы знаем, что ты гомик! Готовься, уёбок!

– НЕТ! ПРОШУ ВАС! ПРОШУ!

Линкольн пробежался пальцами по своей ширинке.

– ОТКРЫВАЙ РОТ!

– О нет, пожалуйста!

На этот раз Линкольн ударил Рамона сжатым кулаком.

– Я люблю тебя, Рамон: Соси!

Рамон открыл рот. Линкольн всунул кончик своего члена ему между губ.

– Укусишь меня, уёбище, – и я тебя УБЬЮ!

Рамон, плача, начал сосать.

Линкольн шлепнул его по лбу.

– ЖИВЕЙ давай! Больше жизни!

Рамон задвигал челюстями быстрее, пустил в ход язык. Затем, чувствуя, что сейчас кончит, Линкольн схватил Рамона за волосы на затылке и вогнал его до самого основания. Рамон подавился, задохнулся. Линкольн оставил его во рту, пока он не опустел.

– Так! Теперь отсоси у моего брата!

Эндрю сказал:

– Линк, да я лучше не буду.

– Зассал?

– Нет, не в этом дело.

– Кишка тонка?

– Нет, нет…

– Хлебни-ка еще.

Эндрю хлебнул. Чуть-чуть подумал.

– Ладно, пусть пососет.

– ЗАСТАВЬ ЕГО!

Эндрю встал, расстегнул ширинку.

– Готовься сосать, уёбок.

Рамон сидел и плакал.

– Подними ему голову. Так ему по-настоящему нравится.

Эндрю поднял голову Рамона.

– Мне не хочется тебя бить, старик. Открой рот. Это недолго.

Рамон раздвинул губы.

– Во, – сказал Линкольн. – Видишь, сосет. И никакой суеты.

Рамон задергал головой энергичнее, пустил в ход язык, и Эндрю кончил.

Рамон выплюнул все на ковер.

– Сволочь! – сказал Линкольн. – Ты должен был это проглотить!

Он подошел и дал Рамону пощечину – тот уже перестал плакать и, похоже, пребывал в каком-то трансе.

Братья опять уселись, допили вино из бутылок. Нашли в кухне еще. Вынесли в гостиную, раскупорили и приложились снова.

Рамон Васкес уже напоминал восковую фигуру покойной Звезды в Голливудском Музее.

– Получим свои 5 штук и отвалим, – сказал Линкольн.

– Он же говорит, что их тут нету, – сказал Эндрю.

– Педики – прирожденные вруны. Я их из него вытрясу. Ты сиди и винцо себе пей.

А я этим гондоном займусь.

Линкольн поднял Рамона, перевалил себе через плечо и отнес в спальню.

Эндрю остался сидеть и пить вино. Из спальни доносились какие-то разговоры и крики. Тут он увидел телефон. Набрал нью-йорскский номер, за рамонов счет. Там жила его бикса. Она свалила из Канзас-Сити за лучшей жизнью. Но до сих пор писала ему письма. Длинные. Жизнь пока не улучшалась.

– Кто?

– Эндрю.

– О, Эндрю, что-нибудь случилось?

– Ты спала?

– Собиралась ложиться.

– Одна?

– Ну конечно же.

– Так вот, ничего не случилось. Этот парень меня в кино протащит. Говорит, у меня лицо утонченное.