– Сегодня мы впервые выходим в эфир на этом чертовом натовском канале. Потому что контингента НАТО в нашем городе больше не существует. Весь личный состав миротворцев сегодня был расстрелян и пленен после вступительного удара странного оружия, предположительно излучающего короткие импульсы. Никто еще не взял на себя ответственность за массовый теракт – пока назовем это так – за массовый теракт в отношении миротворцев Североатлантического альянса. Впрочем, в ближайшее время мы ожидаем появления здесь, в этой студии, руководителя Движения Сопротивления Поволжской Республики.

В комнату вошел Сева.

– Охренеть! Это че, на самом деле, что ли? – Он качнулся и бухнулся на диван.

– А ты сомневаешься? – Костя подобрал с комода свою коробочку с бритвенным станком и телефонную зарядку и сунул все за пазуху. – Проспись, а потом выйди на улицу. Там, наверно, уже ликуют.

На улицах города, похоже, действительно ликовали, Костя не ошибался. Многое сразу поменялось на улицах Самары. Оставив пьяного Севу неожиданно заснувшим, так и не попрощавшись, Костя вышел к автобусной остановке. Люди высыпали на улицу, их стало больше, чем раньше. Они двигались, стекаясь в общую толпу, по направлению к площади Кирова. Они орали, свистели, бросали на сухой асфальт стеклянные бутылки, и стекло со звоном разбивалось. Кто-то из них неведомо откуда достал старый российский триколор и вознес его над толпой и замахал им, генерируя новые оголтелые свисты. Солнце ласково и одобрительно гладило шествующих людей по кепкам, лысинам и шевелюрам.

– Ра-асси-яу! Ра-асси-яу! – раскатывалось от них во все стороны, и кто-то аккомпанировал, дуя в трубы хоккейных болельщиков. – Ра-асси-яу!

Где-то уже полыхал пожар, откуда-то слышались беспорядочные хлопки – то ли кто-то умудрился запустить фейерверк, то ли стрелял кто из охотничьего ружья в чистое голубое апрельское небо накануне Первомая.

И Костю вдруг подхватил этот дух толпы, его зажгло изнутри, точно где-то в груди чиркнула спичка, и уже неконтролируемая пьяная радость, хотя он и не чувствовал действия алкоголя, переполнила его, хлынула через края, так что захотелось полететь в это славное бездонное небо, яркой синью призывающее к всеобщей свободе.

Первым, кого увидел Костя Муконин на екатеринбургской земле, был генерал Калинов. Задний проход «Боинга С-17» долго не открывался. Но когда все-таки появился свет, и Костя вышел в последних рядах летевших с ним людей разного сорта, подкатил тонированный джип «Тойота», и отворилась задняя дверца.

– Муконин, садитесь! – требовательно сказали из машины резким мужским голосом.

– Да нет уж, спасибо, я сам как-нибудь, – бросил Костя и отвернулся.

– Считайте, что это приказ и. о. президента, – сказали вдогонку.

Костя вздохнул, покачал головой. Нехотя он залез в джип.

За рулем сидел коренастый крепыш в черной кожанке. На переднем сиденье – Сергей Михайлович в форме. На заднем – некий смутно знакомый комитетский чин с жиденькими рыжими усами и плохо скрываемым под кителем животиком. Генерал махнул водителю, и внедорожник тронулся.

– Ну, здравствуй, Костя. С возвращением тебя, – обернувшись назад, сказал Сергей Михайлович.

Муконин поймал его глаза. Было в них что-то – не сказать что чувство вины, но какая-то отцовская обреченность. Костя промолчал. Человек сбоку поерзал на сиденье.

Джип притормозил на КПП аэропорта «Кольцово», автоматические ворота отодвинулись, и машина понеслась дальше – в город.

– Ну, ты губки не дуй, как ребенок, которому не ту игрушку подсунули, – помолчав, строго сказал генерал.

«Так он снова надел свою повседневную оболочку, – патетически подумал Костя. – Или, напротив, стал самим собой?»

– А я и не дую.

Костя, и вправду, особо не обижался уже на генерала. Ему ли не знать, как жертвуют в армии «пешками»? Ему, бывшему кадровому офицеру? Но в этот час своего возвращения он был просто уставшим и злым. Злым на весь мир.

– Мы все выполняли свой долг. И ты, и Ганя, и я в том числе, – сказал генерал, почти оправдываясь.

– Да, вот только Ганю уже не вернешь.

– Но если бы не он, если бы не ты, если бы не вы вместе взятые… Ничего бы не было, и мы бы не выиграли. Если бы…

Костя перебил:

– Я знаю, знаю. Можно много рассуждать о долге, чести и достоинстве. В России победу всегда ковали любой ценой. И часто – ценой батальонов, брошенных под передовой огонь в качестве пушечного мяса. Так что уж тут говорить о двух заблудших душах? Но, по крайней мере, солдатам на войне резали правду-матку. Они знали, на что идут. В чем сила, брат? Помните такое кино из нашего прошлого? В правде сила. И у кого она есть, тот сильней. И если бы мы знали правду, знали, что идем на задание одни, мы были бы сильнее. И может быть, тогда Ганька бы выжил.