Самолет уже ждал на взлетной полосе. Через двадцать минут, оформив все пограничные формальности и даже не дожидаясь таможенников, лайнер взлетел, взяв курс на Прагу. В салоне «Ту-154» было непривычно пустынно. Это был не обычный самолет, ранее он входил в состав специального отряда правительственных самолетов, обслуживавших высшее руководство страны. Здесь был большой просторный салон с диванами и столиками. И даже два отдельных кабинета, предназначенных для отдыха и работы. Раньше на таких самолетах могли летать члены Политбюро, теперь — все, кто мог оплатить аренду.

В Прагу, кроме Константина Гавриловича, летели Вихров и Григорий. Они трое и были единственными пассажирами большого самолета. Вихров сидел в углу, читая «Огонек». Григорий, ошеломленный роскошью и великолепием салона, ходил из конца в конец. Константин Гаврилович сидел на диване, закрыв глаза. Казалось, что он даже дремлет. Но когда девушка-стюардесса подошла к нему и спросила, что он желает выпить, тот, не открывая глаз, отрицательно покачал головой, услышав обращенный к нему вопрос.

В столицу Чехии они прибыли через два часа. К трапу самолета подогнали два автомобиля, и гости быстро перебрались в них. Машины понеслись по дорогам, чтобы, миновав город, углубиться в пригороды чешской столицы, туда, где находилась роскошная вилла человека, который ждал Константина Гавриловича.

Парадоксальность ситуации после развала Советского Союза заключалась в том, что произошла настоящая смена эпохи. Вместо привычного двухполюсного мира возник мировой хаос, в котором даже привычное стремление Вашингтона играть первую скрипку не проходило из-за анархии, царившей в самом мировом оркестре.

В России все шло как обычно: непредсказуемо эмоционально и трагикомически сложно. Вместо сотен партийных чиновников, привычно пользовавшихся своими «депутатскими залами» и спецпайками, возник целый класс миллионеров, так же привычно имевших виллы в Испании и поместья в Америке. Вместо строгой и часто ханжеской морали возник беспредел разврата и секса, когда никакие моральные запреты уже в расчет не принимались. Вместо привычных понятий, вбиваемых советским людям с детства, теперь вбивались понятия противоположные. Все черное стало белым, а все белое черным. И расстерявшиеся люди не понимали уже, где истинно черное, а где действительно белое.

Настоящая метаморфоза произошла и с преступным миром. Вышедший из подполья, куда он был загнан жестким авторитарным правлением коммунистического правительства, преступный мир на первых порах устроил подлинный беспредел на улицах городов и поселков страны. Оружие уже можно было купить на любом базаре, гранатометы и минометы стали привычным снаряжением вооруженных банд, а пулеметы и автоматы сделались единственным действенным средством решения всех конфликтов. Хлынувшая на улицы преступность поразила весь мир. Ей было уже тесно в рамках одного государства, и, как пена, она начала расползаться в разные стороны, разливаясь во все новые и новые страны.

Началась настоящая война за место под солнцем. Авторитетов убивали почти ежедневно, словно на них была объявлена настоящая охота со стороны их конкурентов. Оставшиеся в живых наиболее крупные рецидивисты сумели осознать опасность подобной охоты и благополучно эмигрировали, предпочитая решать все самые опасные дела из-за рубежа, где их не могли достать конкуренты и правоохранительные органы. Последних, правда, к этому времени они почти не боялись.

Авторитеты оседали в Париже и Нью-Йорке, Берлине и Стамбуле, Афинах и Варшаве. Прага была одним из тех городов, где концентрация преступных авторитетов из бывшего Советского Союза уже никого не удивляла. Именно здесь и обосновался знаменитый Директор, один из легендарных преступников, сумевших так или иначе подчинить себе очень многие московские и российские группировки.

Ему было уже за шестьдесят, он лысоват, нос похож на крупную картофелину. Но внимательные холодные глаза, большой чистый лоб и всегда упрямо сжатые тонкие губы делали его лицо тем страшным видением, которое являлось во сне его противникам, вызывая у них подлинный шок. Несмотря на отдаленность от Москвы, Директор досконально знал обо всем, что там происходит. Именно к нему теперь и прилетел Константин Гаврилович. Много лет назад пути бывшего генерала КГБ и вора в законе пересеклись. Они стояли тогда по разные стороны баррикад. Директор имел отношение к беспрецедентно крупной партии валюты, которую пытались ввезти в страну. А Константин Гаврилович тогда пытался эту валюту перехватить. Та схватка окончилась вничью. Оба потеряли много сил и много людей. Но оба не забыли ту давнюю историю. И теперь, согласившись отправиться на свидание с Директором, Константин Гаврилович отчаянно рисковал. Но у него не было другого выхода. К тому же за него попросил другой генерал. Тот самый, который несколько раз брал самого Директора. И которого все-таки сумели купить в конце жизни, когда он понял, что все рассуждения о высоких материях всего лишь пустые слова, а его бескомпромиссная честность — глупость старого упрямца.

Девяностые годы стали периодом смены эпох. Эпоха отчаянных романтиков, способных телами закрывать пулеметы, восстанавливать на своих нервах страну, строить дороги, верить в идеалы сменялась эпохой прохвостов. Когда главным достижением в жизни стали вовремя украденные у государства деньги, а символом преуспевания «шестисотый» «Мерседес», сразу возводивший его хозяина в ранг небожителей. Стремительно поменявшиеся ориентиры сделали одних людей несчастными, других циниками, а третьих подлецами.

Генерал, который позвонил Директору, честно отслужил всю свою жизнь в милиции. Он много раз рисковал жизнью, дважды был ранен. Еще несколько раз был на волосок от смерти. О его честности и порядочности ходили легенды. Но когда в начале девяностых годов началась смена эпох, его просто выбросили из милиции, как отслужившие и ненужные старые тапочки. Выбросили, предоставив пенсию в двадцать пять долларов. По курсу девяносто первого это были даже большие деньги. Но на них нельзя было ни содержать больную жену, ни помогать разведенной дочери, оставшейся с двумя детьми на руках. И тогда генерал сделал свой выбор. Так же мужественно и прямо, как он делал это до сих пор.