Вскоре горничная принесла на подносе охлажденный чай и бисквиты. Когда девушка зажгла настольную лампу, Тротти заметил, что рисунок на фарфоровых тарелках был копией фрески на потолке.

– Я навещаю сына только два раза в год, – сказала старая дама, маленькими глотками отхлебывая чай. – Он живет на Сицилии, там он и родился. Летом он уезжает оттуда, спасаясь от жары, вот я и провожу с ним и его детьми пару недель в Доломитовых Альпах. – Слово «дети» вызвало у нее улыбку.

– На Рождество мы все выбираемся на Пантеллерию.

– Вы жили на Сицилии, синьора?

– Сорок пять лет. Но как только умер муж, я оттуда уехала. Вернулась в свой родной город жить с братом. Но и он – упокой Господи его душу! – несколько лет тому назад умер. А я одна-одинешенька должна справляться с этим невыносимым домом. – Она опустила чашку. – Иной раз я думаю, насколько права синьорина Беллони, живя в маленькой комнатушке. Гораздо практичнее. И слуги не нужны. – Словно в подтверждение искренности своих слов, она положила руку на грудь, прикрытую блузкой и петлями бус. – Я люблю Лоредану – свою горничную, – как собственную дочь. Но иногда я чувствую, что все-таки лучше быть одной.

– Конечно, – сочувственно произнес Тротти и кивнул.

– Одной, наедине только со своими воспоминаниями. – Она поставила чашку на стоявший рядом с креслом круглый одноногий столик. – Я прожила замечательную жизнь, такую замечательную жизнь!

– Мне кажется, вы очень любили Розанну.

– Вы ведь ее знали, комиссар. Вы знаете, каким она была прекрасным человеком. Прекрасным и очень добрым. – Синьорина Изелла пожала плечами. – Жаль, что она никогда не была замужем. Ведь семья – муж и дети – дают женщине такое удовлетворение.

– Она любила повторять, что ее семья – ученики.

Синьора Изелла окинула Боатти быстрым взглядом.

– Детей она действительно любила. Но бедняга испытывала ужас перед мужчинами. Дикий ужас.

– Не из-за своих ли религиозных убеждений?

– Религиозных убеждений?

– Кажется, она была из свидетелей Иеговы?

– Свидетелей Иеговы, комиссар? – Опровергающий жест рукой с длинными белыми пальцами. – Такая же добрая католичка, как мы с вами.

Тротти кивнул, хотя в церкви он не был с тех пор, как венчались Пьоппи и Нандо.

(С тех пор, кстати, он больше не видел и Аньезе. Аньезе, жена Тротти, во время венчания сидела рядом, но не успела закончиться основная часть церемонии, как она исчезла в компании какой-то молодой американки).

– Синьорина Беллони была привлекательной женщиной, – сказал Тротти. – И у нее не могло быть недостатка в мужчинах, которые хотели бы связать с ней свою судьбу.

– Розанна была очаровательной, очаровательной женщиной.

Тротти деликатно откашлялся:

– Я рискую показаться бесцеремонным, но…

Синьора Изелла перевела свой водянистый взгляд на лицо Тротти.

– Комиссар, вы полицейский. И, полагаю, должны выполнять свой долг…

Улыбка осветила лицо Тротти.

– Розанна была моложе меня года на два. Мы оба росли в годы фашизма, хотя встретились лишь недавно. Не хочется об этом думать, но вполне можно представить ее в те дни в форме «молодой итальянки». Ведь был же я молодым «баллилой».

Старая женщина заметно содрогнулась:

– О том времени я стараюсь не вспоминать. Для моего дорогого мужа то были несчастные, очень несчастные годы.

Молчание.

– Действительно, годы были плохие. Но я, как и Розанна, был тогда молод. И нам не с чем было сравнивать.

– Мой дорогой муж во время войны знал Муссолини. Врун, болтун и выскочка из Эмилии. И трус к тому же.

Боатти сидел в желтоватом круге света, падавшем на него от настольной лампы. Тротти не мог отделаться от впечатления, что, загородив нижнюю часть своего лица рукой, он улыбается.

– Синьора, вспомнить о фашизме меня заставили слова Розанны, которая как-то сказала мне, что в те два десятилетия – в те два несчастных десятилетия – люди хотя бы во что-то верили. Сегодня люди не признают вообще никаких ценностей.

– Розанна была прекрасным человеком. Но иногда чересчур наивным.

– Я слыхал… – Тротти замялся, – я слыхал, что она как-то чуть было не вышла замуж.

– Ничего подобного. – Синьора Изелла скрестила руки на груди.

Вновь неловкое молчание.

– Разумеется, у нее был мужчина.

– Мужчина, синьора?

– Я могу вам об этом рассказать, комиссар. Теперь, когда ее больше нет, едва ли я кому-нибудь сделаю больно, если сообщу вам, что у нее был мужчина.

– Любовник?