– Как же нам не переживать, Тереза, – сказала Джули, укрываясь толстым шерстяным одеялом. – Ребенок, похоже, растет ужасно быстро. Надеюсь, он не собирается стать гигантом. Ты же такая… такая миниатюрная.

– Все будет хорошо, – с улыбкой уверила ее Тереза. – Это же замечательно: родить Майлзу ребенка, начать новую жизнь в Аризоне, забыть все ужасы войны. Мне бы только хотелось, чтобы бабушка с дедушкой были живы и увидели все это. Но надо полагать, там, где они сейчас, им гораздо лучше, чем здесь.

Джули взглянула в огромные сияющие глаза Терезы, и на нее накатила волна грусти. Тереза умела радоваться, как ребенок, но чуткость и сострадание у нее были, как у зрелой женщины.

– Жаль, что твои старики не увидят этого, Тереза, – искренне сказала Джули. – Они были прекрасными людьми.

– Да, – кивнула Тереза. – Когда убили моих родителей, они взяли меня к себе и воспитывали как собственного ребенка. Они были так счастливы, когда мы с Майлзом полюбили друг друга. Но мне кажется, я с самого начала знала, что им не выдержать дороги. Думаю, и они это знали, но пытались… ради меня… чтобы окончательно поставить меня на ноги.

Внезапно фургон резко остановился, и женщины с тревогой переглянулись. Через минуту появился Майлз.

– Мы сейчас въезжаем на плато, – он улыбнулся. – Скоро разожжем костер и будем готовить ужин.

Пока Майлз, отодвинув занавеску, говорил с ними, внезапный порыв ветра занес в фургон снежные хлопья, и Тереза вдруг раздраженно закричала:

– Майлз, ты же впустил снег, а моим семенам необходимо тепло!

Джули в изумлении наблюдала за тем, как Тереза что-то ищет, переворачивая все свои пожитки. Найдя наконец маленький пакетик, она прижала его к груди и вместе с ним опять забралась под одеяло. Майлз посмотрел на Джули, пожал плечами и вышел наружу.

– Что это? – удивленно спросила Джули.

– Это семена цветов, – с гордостью улыбнулась Тереза, вытаскивая пакетик из-под одеяла. – Бабушка дала мне эти семена, чтобы я посадила их перед нашим новым домом. Это почти самое ценное из всего, что я взяла с собой. Мне бы не хотелось, чтобы с ними что-нибудь случилось.

– Семена? – недоверчиво засмеялась Джули, но, заметив на лице Терезы обиду, тут же исправилась: – Прости, Тереза. Просто я удивилась, что они так много для тебя значат.

– Да, это так, – ответила она. – Эти цветы росли за бабушкиным домом, и она часто говорила, что нельзя быть уверенными ни в чем на свете, кроме того, что весной на ее клумбе снова распустятся цветы. Они очень дороги мне, особенно теперь, когда бабушки больше нет… – Ее голос задрожал, глаза наполнились слезами.

– Я читала, – продолжила она задумчиво, – что Наполеон как-то сказал: «Там, где вянут цветы, человек жить не может». Мои цветы не увянут, Джули, – прошептала она. – У меня перед глазами картина: цветы перед домом, а рядом мой малыш, стоит и смеется. Это помогает мне в трудные времена, в минуты грусти. Мне кажется, что если там не смогут вырасти мои цветы, мы тоже не сможем выжить. Понимаешь?

– Да, – рассеянно ответила Джули.

Как и обещал Дерек, расположенное между отвесными скалами плато действительно оказалось удобным для стоянки. Попадались даже такие уголки, куда снег не сумел добраться, а под высоким, широким каменным навесом находился прекрасный сухой участок земли, как будто специально созданный для костра.

Они поставили фургоны кругом, образовав своеобразный загон, в котором лошади могли передвигаться относительно свободно.

– Экономьте пищу, – приказал Дерек. – Если не утихнет буря, нам придется задержаться здесь на несколько дней, а до Сан-Анджело все еще две недели пути. Нужно посмотреть, что у нас осталось.

Джули наблюдала за тем, как он разговаривает с мужчинами, отдает приказания, которые без обсуждений всегда сразу выполняются. Есть в нем что-то такое, размышляла Джули, что внушает окружающим уважение, властность сквозит в каждом его движении.

– Давай потушим сушеную оленину, – предложила Тереза. – Это недолго, зато вкусно и сытно. Я попрошу Майлза достать из мешка картошки.

– Ему нужно накормить лошадей. Я сама все сделаю. Отдыхай, Тереза.

Тереза раздраженно вздохнула:

– Перестаньте обращаться со мной как с ребенком. Ребенок во мне. Я взрослая женщина и вполне могу выполнить свою часть работы.

Пропустив эту реплику мимо ушей, Джули принялась за мясо. К тому времени как все было готово, уже совсем стемнело, и только ярко пылавший костер освещал лагерь переселенцев, отбрасывая в укрытую снегом ночь причудливые тени. После ужина мужчины достали свое неизменное виски и расселись по одну сторону костра, а те женщины, которым не было нужды присматривать за детьми, – по другую, отдельно от мужчин и их разговоров.

Джули и Тереза сели в сторонке от всех. После того, что наговорила ей Элиза, Джули чувствовала себя неуютно рядом с другими женщинами. Костер согревал, но дул настолько резкий и пронизывающий ветер, что долго на улице было не высидеть и тянуло залезть в постель, под теплое одеяло.

Неожиданно к ним подошла Эстер Уэббер. Она с трудом опустила свое грузное тело рядом с Джули и тихо сказала:

– Могу себе представить, каково вам после всего, что случилось утром, дорогая. Но прошу вас, не переживайте. Эта маленькая задавака того не стоит.