Мой самолет тотчас же отбуксировали на стоянку. Другие летчики еще не прилетели с задания. Сняв с потного тела высотный костюм, я забрался в кабину дежурной машины и стал поджидать товарищей.

Со стороны ночные полеты казались движением и мельканием разноцветных огней: на рулежной дорожке, на взлетно-посадочной полосе, в воздухе. Здесь были и мягкий рассеянный свет от подфарников тягачей, и радужные навигационные огоньки самолетов, мигания сигнальной лампочки на СКП «Дать луч!» и вслед за ней ослепительные всполохи посадочных прожекторов.

В темном небе один из самолетов вдруг вспыхнул яркой звездой и снова погас, потом снова вспыхнул — это у летчика отказало радио, и он просигналил об этом на СКП. Оттуда взвилась кверху зеленая ракета, с шипением распарывая сырую темноту, рассыпалась на мелкие искры — посадка летчику была разрешена.

А сколько звуков можно было уловить в кажущейся тишине ночи! Вот проскрипел тягач, буксируя в темноте самолет с дальнего старта, а вот легонько громыхнул раз-другой топливозаправщик, спеша туда, где техник самолета очертил в темном воздухе круг карманным фонариком, а вот натужно засвистел, сруливая с посадочной полосы, только что приземлившийся перехватчик, ветер то и дело доносил с СКП обрывки слов.

Л потом все замерло. Ракета возвестила о конце полетов. Погасли огни. Летчики помогли техникам заправить горючим самолеты, надеть чехлы.

Через полчаса машина с набившимися в кузов людьми ехала в городок. Дорогой громко обменивались впечатлениями от полета:

— В темную ночь сигнальные огни щитков и закрылков надо заклеивать, а то лупят в глаза — ничего нельзя увидеть на посадке.

— А у меня, когда я оторвался от земли, вдруг как затрясет самолет. Ну, думаю, хана, сейчас обрежут двигатели. А это просто колеса крутились. Затормозил их, и тряски как не бывало, — Приходько засмеялся, хотя смешного в этом было мало.

Оттого что говорили и смеялись сразу несколько человек, было шумно. И шофер два раза останавливал машину, думая, что в кузове что-то случилось. Я знал, что послеполетное возбуждение еще долго не пройдет у летчиков. Дома у них будет потребность поведать о пережитых минутах в воздухе жене, приятелям или еще кому-нибудь.

Стоявший рядом с Мокрушиным Абдурахмандинов рассказывал:

— Я только поднял посадочный парашют, вдруг смотрю: померкла цепочка, потом вспыхнула и снова гаснет. Ну, думаю, где-то замыкание. Бросил парашют, побежал смотреть соединительные муфты. Одну, вторую, третью. Боялся одного: а что, как пойдет самолет на посадку? В одной муфте обнаружил воду. Развинтил ее, стал носовым платком вытирать. А в это время и дали луч. Меня словно обожгло светом от прожекторов, ослепило глаза. Ничего не вижу. Что делать? А если летчик не сумеет выдержать самолет без огней? Начнет козлить? Долго ли ночью до беды! И тут я вспомнил, как в какой-то книжке о войне было написано: солдат-связист обнаружил порванный взрывом провод и восстановил связь, взяв в руки оба конца. Так и я сделал.

— Но ведь здесь другая сила тока, — сказал Мокрушин. — И тебя не тряхнуло?

— Тряхнуло. Сначала кое-как терпел. А потом руки стало судорогой сводить, выкручивать. А в голове точно кто-то сверлом сверлил. У меня ноги подкосились, и я упал в лужу. Но проводов не выпустил, пока самолет не пробежал всю полосу.

Рассказ Абдурахмандинова потряс меня. Так вот он, мой спаситель! Я протиснулся к разговаривавшим техникам и подал Шплинту руку:

— Спасибо тебе. Ты поступил, как настоящий герой. — Я едва удержался, чтобы не расцеловать его.

— Ну, какое тут геройство! Тут просто не было другого выхода.

Я был изумлен логикой механика: «Не было другого выхода». А ведь он не имел никакого отношения к светодивизиону, который отвечал за освещение аэродрома.

Я обнял Абдурахмандинова. Так, обнявшись, мы и въехали в городок. Потом я вспомнил о поручении адъютанта и, как только автобус остановился, пошел в казарму.

Солдаты, не занятые обслуживанием самолетов, продолжали смотреть по телевизору концерт. К ним примкнули и те, кто вернулся с аэродрома. Мне принесли табуретку. В помещении по-прежнему царил уютный полумрак. Озаренные светом от экрана лица солдат были сосредоточенными и напряженными. Они слушали игру какого-то виртуоза-пианиста.

В голове почему-то метнулось воспоминание о только что проведенном полете. Нет, не о самом полете, а о том, что произошло за какой-то час. Я сидел и слушал концерт; потом объявили тревогу — я вылетел на перехват противника. Я был за сотни километров отсюда, на огромной высоте несся на самолете сквозь холодную темноту и облака, боролся с обледенением, с иллюзиями, стрелял — и вот снова сижу в той же самой казарме и смотрю тот же самый концерт. Это ли не удивительно!

А ведь еще совсем недавно на то, чтобы покрыть расстояние, равное тому, которое покрыл я в течение нескольких минут, требовались долгие часы.

Концерт закончился. Дневальный посмотрел на часы и подал команду приготовиться к вечерней поверке.

С председателем подшефного колхоза я встретился утром, когда шел на аэродром.

— Скажите, дорогой, где здесь живет Людмила Николаевна Простина?

Он не знал меня, иначе не задал бы такой вопрос, и я не обиделся на этого подвижного сухопарого человека с задубелым лицом и улыбающимися глазами. Разве можно запомнить всех летчиков, хотя и из шефствующего полка? А я знал председателя. Он дважды выступал у нас в клубе. Один раз рассказывал об экономике своего колхоза, другой — о достижениях науки в области сельского хозяйства. Кроме того, мы участвовали в уборке урожая минувшего года и частенько встречались с председателем на поле.