На этот раз по тревоге была поднята целая эскадрилья всепогодных перехватчиков. И сейчас наши летчики уже вступили в этот необычный по трудности поединок.

«Если я не перехвачу цель на заданном рубеже, тогда она пройдет к важному государственному объекту и сбросит атомную или водородную бомбу», — пронеслось в моей голове.

Так неужели же мне нужно думать сейчас о том, что у меня нарушены акт дыхания и циркуляция крови? Да хоть бы то и другое прекратилось совсем, а я должен перехватить цель, как это делали наши старшие товарищи в Отечественную войну и как делают сейчас.

Дышать все-таки было нелегко. Я мельком взглянул на приборы кислородного оборудования. Индикатор потока теперь уже не хлопал белыми веками, отсчитывая мои вдохи и выдохи, а испуганно таращил из-под приборной доски недремлющее око — давление кислорода в корпусе прибора было повышенным, я дышал принудительно.

Снова загорелась лампочка «Захват».

Сблизившись на дистанцию открытия огня, я плавно подвел «птичку» к центральной марке и включил фотопулемет.

Для верности дал две очереди и перевел самолет в крутое пикирование. Надо было скорее выбраться из опасной зоны, из этой дьявольской «торричеллиевой пустоты». Я падал вниз камнем. Знакомое чувство невесомости помогало мне справиться с объятиями резинового спрута. Я падал утомительно долго — высотомер отсчитывал километр за километром; щупальца костюма постепенно расслаблялись — я приближался к безопасной высоте. Чтобы не заложило уши при резком переходе давления, я что-то кричал во все горло.

— Установите радиосвязь с руководителем полетов и идите домой, — приказал командир полка, когда я связался по радио с КП. — Будете садиться на зараженный аэродром.

Час от часу не легче!

Я только теперь почувствовал, как устал, занемели сжатые костюмом руки, ноги и спина, набухли веки, а из глаз текли слезы.

Я все еще ничего не видел вокруг, кроме вязких белесых облаков, обступивших меня со всех сторон, и стрелки высотомера, которая быстро «раскручивалась», показывая снижение.

Облака тянулись до самого аэродрома и закрывали его со всех сторон. Об этом мне сообщил руководитель полетов.

— Садиться будете по системе, — сказал он, а спустя несколько минут в своих наушниках я услышал голос оператора с диспетчерского пункта. Он попросил меня сообщить высоту.

Когда до аэродрома осталось тридцать километров и мой самолет был засечен операторами посадочного локатора, со мной связался по радио сам руководитель посадки старший лейтенант Веденеев. Он то и дело сообщал мне курс и угол снижения, и все это удивительно спокойно, четким уставным языком, — теперь у экранов сидел уже не новичок, а умудренный опытом специалист.

Загорелась сигнальная лампочка на приборной доске, а за сиденьем зазвенел звонок — я пролетел над дальним приводом, установленным на линии посадки в нескольких километрах от аэродрома.

— Проверьте щитки и шасси, — предупредил руководитель посадки.

То и другое я уже выпустил и теперь снижался к посадочной полосе, которую совершенно не видел. Мне казалось, я проваливаюсь в бездонную яму, заполненную липкой белой массой.

— До полосы осталось два километра, — сообщил руководитель.

— Понял, — ответил я и вдруг увидел землю. Она стояла стеной. И я летел к ней с каким-то диким креном, точно хотел сбить плоскостью прилепившиеся к полосе автомашины с выкрашенными мелом колесами. С высоты вся система слепой посадки была похожа на несколько детских кубиков, стоявших на катушках из-под ниток.

Только огромным усилием воли я заставил себя не шевельнуть пальцем для того, чтобы исправить положение. Я знал: если «расползутся» стрелки, их уже не легко будет «собрать в кучку». Я смотрел на авиагоризонт. Я заставлял себя верить ему, а не своим ощущениям.

Снова загорелась лампочка, и снова зазвенел звонок — я проходил над ближним приводом.

И тут случилось чудо. Посторонние сигналы послали в кору моего уставшего мозга иные импульсы, и иллюзия исчезла. Теперь я видел полосу прямо перед собой и знал, что мне делать. Страшная и горькая присказка летчиков: «Нет земли, нет земли — полный рот земли» — ко мне теперь не имела отношения.

Срулив с полосы, я выключил двигатели и стал ждать мчавшегося на тягаче Мокрушина. Он был в противогазе, чулках и резиновых перчатках. Я закрыл глаза и, услышав стук подставленной лесенки, откинул назад фонарь. Мокрушин сунул мне в руки противогаз, я затаил дыхание, снял кислородную маску и надел противогаз. Потом он подал мне резиновые перчатки, а когда я встал на лесенку, — чулки из плотной влагонепроницаемой ткани.

Все делалось молча, без паники. Со стороны, вероятно, это было похоже на какую-то странную игру. Да, это была игра, навязанная нам теми, кто готовится применить против нас оружие массового поражения. Мы учились действовать в условиях атомной войны.

В чулках я прошел к машине и забрался в кузов. Меня повезли на пункт санитарной обработки, оборудованный в домике-вагончике. Что ж, это было очень кстати: после трудного полета у меня всегда появляется одно и то же желание — прийти скорее домой, стащить с себя прилипавшую к лопаткам рубашку и облиться водой.