Прiхалъ изъ Москвы мужичокъ Осипъ Клеёнкинъ, разносчикъ, посовтовалъ отслужить молебенъ по случаю избавленiя «отъ лютаго врага». Три года въ деревн не былъ, пропадалъ въ пьянств, шатался «послднимъ кот'oмъ», - видали его однодеревенцы на папертяхъ. А теперь Клеёнкинъ прiхалъ въ синей поддевк, въ хорошихъ сапогахъ и калошахъ, въ мягкой шляп на длинныхъ, какъ у попа, волосахъ и съ зонтомъ.

Ходилъ, попискивая калошами и помахивая зонтомъ, разсказывалъ, что состоитъ въ трезвенникахъ, у братца, что вс у нихъ сёстры и братья во Христ и крпко держатъ крпость свою - хорошую жизнь и трезвость.

– Теперь я бо-гатый!
– говорилъ Клеёнкинъ, помахивая зонтомъ.
– Я теперь на небо гляжу, крпость вижу. Укрпляйтесь во Христ, братцы!

Вс смотрли на него, какъ на чудо, на его зонтъ, мягкую шляпу и калоши. А ему прiятно было говорить пвучимъ, «духовнымъ» голоскомъ, точно онъ и не Осипъ Клеёнкинъ, торгующiй селёдками и мороженой рыбой, а новый человкъ изъ новой и свтлой Христовой крпости. И волосы его, и зонтъ, и пвучiй голосъ, и ласковые глаза - всё это самое новое и совсмъ изъ другой жизни, радостной и нездшней. Ходили за нимъ бабы и степенные мужики. Только батюшка покосился на волосы и шляпу, одобрилъ молебственное рвенiе, а про «братство» сказалъ:

– Охъ, новизна эта… сбиться можно въ иную крайность. Смотри, Осипъ.

А Осипъ сказалъ, поматывая зонтомъ:

– Мы врага нашего гонимъ, крпость нашу укрпляемъ. Вс мы во Христ братья и сёстры, Христовы воины. Помолитесь, батюшка, съ нами за укрпленiе.

Батюшка опять похвалилъ за рвенiе, взялъ требникъ и поискалъ. Искалъ и не находилъ: на какой случай молебствовать? Дiаконъ посовтовалъ:

– Есть страждущiе… - молитву на всякую немощь?..

– Нтъ, - сказлъ батюшка, - надо торжественнй. Вотъ разв молитву «о сквернородящихъ»?

– Подходитъ по предмету, да…

Батюшка перелисталъ весь требникъ почаевскаго изданiя.
– Вдь вотъ, есть же молитва «еже освятити какое-либо благовонное зелiе», а объ избавленiи отъ этого зла… гм!..

Тогда псаломщикъ, который хорошо зналъ по философiи, предложилъ:

– А вотъ, батюшка, если… «надъ сосудомъ осквернившимся», ежели принять, что человкъ, какъ, вообще… сосудъ души, и, конечно, вс употреблявшiе напитки осквернились?

– Нтъ, - сказлъ батюшка, - не совсмъ подходитъ. Разв вотъ молитва - «о еже…»

И не найдя подходящаго, служилъ благодарственное молебствiе объ избавленiи отъ недуговъ, соединивъ съ молитвою «на основанiе новаго дому»…

Былъ торжественный крестный ходъ, а посл хода Осипъ Клеёнкинъ, собравъ бабъ и всхъ, кто желалъ прикоснуться къ святому длу, сталъ на сваленныя подъ бугоркомъ съ тропками брёвна и, помахивая зонтомъ, училъ пть новый стихъ великаго братства:

…Крпость мою не сдавайте,

Скоро, скоро Я приду.

Вы на небо отвчайте:

«Не сдадимся мы врагу!»

Длинный былъ стихъ, трудный былъ стихъ, но вс пли, путая и коверкая новыя слова, въ которыхъ чуялось… Что чуялось? Чуялось что-то.

Пли, смотря въ мутное небо, куда смотрлъ и Клеёнкинъ. Развали рты, ощупью нетвёрдой подбирали слова, и крпче вздымались голоса на знакомомъ стих о «крпости»:

Крпость Мою не сдавайте,

«Скоро, скоро Я приду!»

Въ мутное, невесёлое, непогожее небо смотрли глаза, крпче нажимали голоса чующихъ что-то, пока неясное, а тучи ползли и ползли. А съ бугорка глядло все ещё неснятое - 33.

Пришёлъ въ усадьбу столяръ Митрiй и заявилъ, что можетъ сдлать необыкновенное бюро изъ палисандрового дерева.

– У меня теперь твердость въ рук… Всё могу!

Конечно, не можетъ. Онъ весь трясётся, глаза - въ сизыхъ, набухшихъ вкахъ, и мутны-мутны, синеватыя губы сухи и жаждутъ, мочалистая бородка стала ещё рдй. Но онъ хочетъ «длать».

– Прямо, я теперь всмъ прозрлъ, всё мн открыто стало. Нтъ дурй нашего народу, честн'oе слово. Да вотъ… возьму себя за примръ. Ну, что теперь я? У меня на луковку нтъ, а вчера въ город шкиндеръ-бальзамъ пилъ за рупь семь гривенъ… честн'oе слово! Теперь, скажемъ, какъ я бы долженъ быть? Служилъ я въ Москв, высокое мсто занималъ, въ доврiи у подрядчика. Любилъ меня до страсти. «Вотъ что, Митюха-соколикъ, бери отъ меня подряды махонькiе, будь радчикомъ. Денегъ теб на руки на монетки, а вотъ теб насупротивъ домъ - три тыщи съ землёй рендованной, будешь вки-вчные Богу за меня молить!» А до-омъ… бда, а не домъ! Сосна - топоръ не беретъ, скондовый, мать честн`aя! Рыскуй, больше никакихъ! Ну, не дуракъ я?! Отказался. Отработалъ бы ему въ два-три года. А черезъ ее! Я бъ теперь завился подъ самую маковку! «Нтъ, не осилю. Мартынъ Петровичъ». «Осилишь!» - «Не осилю!» Прямо, умолялъ! Вотъ, покойникъ, померъ, царство небесное, а то бы свидтельство отъ него предоставилъ.