И вотъ эта «шутка» волковъ засла въ его маленькой голов.

– Чую, что оправдается. Одна-то ямка ужъ объявилась. А вотъ. Волки-то на Крещенье были, а девятаго числа, въ ночь, прискакалъ нарочный. Телеграмма! Чего такое? Барыни нашей брата ранили. А?! Прошло время, отпилили ему ногу, не выжилъ. Докладывалъ я ей тогда про волковъ, а она меня дуракомъ назвала… а какъ увидала, въ чёмъ суть, что не безъ причины, такъ осерча-ла!.. «Черезъ тебя, все ты накликалъ!» Я накликалъ! Да я думать-то объ этомъ - ничего не возьму! Ну, поглядимъ, чего дальше окажетъ. А ужъ о-кажетъ.

И кажется, онъ вобралъ въ свою тёмную душу вс разсянные по округ страхи. А много ихъ. Они и въ глазахъ бабъ, выстаивающихъ часы на почт, и въ затихающемъ грохот пробгающихъ поздовъ, украшенныхъ берёзками, и въ раскатахъ ночного грома. Они попрыгиваютъ въ сумк скачущаго урядника и въ визгливыхъ треляхъ гармоньи, вдругъ обрывающихся съ разгульной псней. И въ чёрныхъ галочьихъ стаяхъ. Ихъ провожаетъ Максимъ пугающими глазами, долго стоитъ и думаетъ о своёмъ.

– Галки-то?.. Я галокъ очень хорошо знаю, какъ имъ летть… Лтошнiй годъ летали, какъ летали… А теперь навали-ло!.. Стало быть, подаются.

Часто онъ уходитъ на большакъ, къ чайной лавк. Странники ходятъ по большакамъ, несутъ всти. А какъ не повришь: бродитъ человкъ по всему свту, всего повидаетъ. То проходилъ странникъ, сказывалъ - не пройдётъ трехъ денъ - не сберёшь трёхъ вещей. То попадались старухи, шли изъ города Лось на Кiевъ, карманы полны однихъ грошей. То попался чёрный мужикъ безъ шапки - шёлъ большакомъ, мотался, а говорить не можетъ. Много чудеснаго проходило по большаку. Такого никогда не было.

Узнали въ сел Максимовы примты, и стали ходить къ нему бабы, сказывать сны. Просили растолковать, что будетъ. Онъ толковалъ охотно, разспрашивалъ, вдумывался, иногда затруднялся и наказывалъ приходить ещё. Подолгу останавливался на одномъ мст и смотрлъ въ землю.

Жена стала называть его тошнымъ и суморошнымъ и просила барыню - постращать.

– Мука моя съ нимъ… ночь не спитъ, глаза пучитъ. Всмъ двчонкамъ волосики пообрзалъ, все ладитъ - волосы сбирать надо, продавать… три рубли за фунтъ платятъ! Что выдумалъ-то! Всхъ почекрыжилъ, теперь ко мн пристаетъ: ржь и ржь ему косу, продавай, а то скоро сть нечего будетъ! А то уставится на печку и бормочетъ, шутъ страшный: «чурикъ-чурикъ, зачурай!» Чисто колдунъ какой. И двчонокъ обучилъ, такъ вс и голосятъ - чурикъ да чурикъ. Жуть съ имъ.

Барыня вызывала Максима и выговаривала, чтобы не смущалъ тёмныхъ людей, что и такъ на душ неспокойно, а онъ ходитъ и выдумываетъ глупости. А Максимъ говорилъ своё, говорилъ затаённо и пугалъ глазами:

– Самъ-то я ничего, а чую, сила въ меня находитъ… людямъ-то говорить надо чего на утшенiе. Сила во мн говоритъ, а я самъ какъ могу?.. А съ чего жъ мн виднiя-то, барыня, бываютъ?

– Барыня даже поблла, - разсказывалъ жен Максимъ про свой разговоръ, - и приказала всё открыть по секрету, какiя бываютъ виднiя. И даже стулъ принесла.

– А вотъ. Одно такъ… къ Покрову было… - загадочно зашепталъ Максимъ и пугалъ глазами.
– Пришёлъ къ нашей печк, въ людскую… огромадный ёжъ, сталъ шумть. Я на его тоже зашумлъ… а онъ всю свою иглу какъ подыметъ!.. и на меня! Чисто какъ лсъ тёмный, такъ щетинами и шумитъ-гремитъ… чисто ко-пья!.. Потомъ закорючился и истаялъ. Проснулся, а всё слышу - шумитъ подо мной, подъ печкой… Стало быть, уходилъ онъ– то. Какъ проникнуть въ суть, а? Тёмное - и шумитъ! Ну, а ещё было… колоколъ, будто, виситъ у васъ… въ первомъ поко, а баринъ нашъ въ одномъ, конечно, бль лежитъ на кровати… И вовсе у нихъ блья не стало. Кости потомъ видалъ…

Барыня, какъ услыхала про кости, совсмъ разстроилась. Стала махать руками и сердиться. «Смотри, Максимъ… этимъ шутить нельзя! Въ нашей, говоритъ, жизни бываютъ всякiя такiя силы… и ежели человкъ начнётъ себя изводить, всё будетъ думать, такъ и будетъ. Брось, говоритъ, глупости эти и меня не пужай. А вотъ я пожалюсь батюшк, онъ тебя вразумитъ»…

– А я ей объяснилъ, какъ-что… что я не про нечистую силу, а сердце сосётъ, вотъ и утшаю. А она мн опять свое: «а накликать нечего!» А сама боится.

Батюшка призвалъ его и сталъ вразумлять. Это былъ новый батюшка, совсмъ молоденькiй, и волосы у него ещё не выросли - Куцый. Прозвали его мальчишки. Онъ сказалъ, что всё это одни глупыя суеврiя, и сны объяснять нельзя. Даже грхъ.

Но Максимъ посмялся только и попросилъ:

– А какъ же въ самыхъ священныхъ книгахъ про сны? А вонъ Фаровонъ-то какiе замчательные сны видалъ, а царь Iосифъ ему толковалъ? Значитъ, такая сила отъ Господа…

Тогда и батюшка разсердился. Сказалъ:

– А ты Iосифъ?! Такъ на то была воля Божiя!