– Сыръ, говоритъ, обучится длать… выгодное занятiе!
– разсказывалъ про Мирона Семёнъ Оршкинъ.
– выдумаетъ, чудило! А это ужъ онъ тамъ какъ-нибудь углядлъ, у нмцевъ. Ужъ кто-нибудь его распостранилъ по этому длу.

На Успеньевъ день въ Крестахъ было освященiе земскаго лазарета.

Прiхали съ округи и изъ управы. Былъ на торжеств и Миронъ съ Дашей, надлъ боевую фуражку и повсилъ георгiевскую медальку. Посл молебна комиссiя осмотрла койки и одобрила чистоту работы - длалъ Миронъ на совсть. Улучивъ минутку, Даша подошла къ доктору, который будетъ навщать лазаретъ, и попросила совта, не надо ли Мирону полчиться, а то очень стали уставать ноги и ломить шею. Она была пригожа въ голубомъ платочк, который она научилась отъ горничной изъ усадьбы повязывать на манеръ чепчика, а когда говорила съ господами - краснла. Докторъ залюбовался ею - потомъ разсказывалъ про неё и называлъ «красавкой» - взялъ ласково ея руку, похлопалъ по ладони и сказалъ, что посл закуски самъ зайдетъ къ нимъ и посмотритъ.

Они пили чай изъ своего самовара-дыньки подъ молодой берёзкой, на травк у крылечка. Сидли празднично четверо, свтловолосые, голубоглазые, ясные, - славянская семейка. Радостно глядла на нихъ праздничная изба-игрушка, смялись солнцу окошки красными серёжками фуксiй. И опять докторъ залюбовался. Онъ подслъ къ столику, попробовалъ сотоваго мёду, пощекоталъ Танюшу за ушками, подивился ея кудряшкамъ - откуда, такая славная дтишка!
– и сталъ спрашивать Мирона, что съ нимъ такое.

– Виноватъ, ваше благородiе… слабъ только, а такъ ничего. Она всё…

Стоялъ по-солдатски, руки къ ногамъ, и застнчиво улыбался. А потомъ обошёлся, разсказалъ, какъ всё было и какъ лечился, и какъ помиловала его судьба. И показалъ доктору бумажку.

– Хорошо, - сказалъ докторъ, проглядывая бумажку, и улыбнулся.

Улыбнулась и Даша, и Миронъ, обрадованные, что улыбнулся докторъ.

А Даша уже приготовила для доктора полтинникъ и отобранныя яйца въ лукошк. Упрашивала покушать медку и всё краснла.

– Чайку бы откушали… ужъ извините, что безпокоимъ…

А Миронъ молодцевато стоялъ, руки по швамъ, и отчеканивалъ по-солдатски:

– Только бы чутокъ укрпиться… а то совсмъ хорошо, ваше благородiе!

Слушалъ ихъ разговоръ дядя Семёнъ со своего крылечка, и было ему досадно, что не послали вотъ на поправку его Михайлу, а Мирона послали.

Докторъ отдалъ бумажку, потеребилъ за подбородокъ Ванюшку, тут же, на вол, простукалъ Мирона черезъ рубаху, долго глядлъ въ глаза и веллъ Мирону ссть на табуретку, взять руки за спину и положить нога на ногу. Потомъ ребромъ ладони много разъ подскалъ подъ колнку. И опять сказалъ: «хорошо». Потомъ все нажималъ по хребту большимъ пальцемъ, а Миронъ крякалъ. Опять сказалъ - «хорошо», похлопалъ Мирона по плечу и послалъ его принести воды: помыть руки. И когда Миронъ, радуясь, что все хорошо, бодро пошелъ въ избу, докторъ далъ въ ротъ Танюш медку и сказалъ Даш:

– Да, дло его неважно.

Увидалъ, какъ подобрались вдругъ поблвшiя Дашины губы, и потемнли глаза, поправился:

– На войну не пойдетъ.

Помылъ руки изъ ковшика, наказалъ Мирону ходить въ лазаретъ на прiемъ, и пошелъ, не взявъ ни яицъ, ни денегъ. Даша проводила его до церкви, къ тарантасу. Шла за нимъ и упрашивала принять хоть яички. А когда онъ слъ въ тарантасъ, спросила, что же такое у Мирона.

– Болзнь серьёзная, - сказалъ докторъ. Невольно любуясь Дашей.
– На года… Называется - сухотка мозга. А мужу не говори.

– А пройдетъ?..
– пугливо спросила Даша.

– Тамъ посмотримъ… - прямо не сказлъ докторъ и приказалъ хать.

– А работать сможетъ?..

Но уже катилъ тарантасъ, и не слыхалъ докторъ. Даша постояла у церкви, будто искала что-то на травк. И пошла, забывъ у ограды поставленное въ крапиву лукошко. Когда подошла къ изб, Миронъ стоялъ съ дядей Семёномъ, разговаривалъ про войну.

– Ну, чего говорилъ-то?
– спросилъ онъ Дашу.

Даша затаила свою тревогу и сказала пригоже:

– А сказалъ, что работать будешь… пройдетъ.

– Вотъ то-то и есть!
– обрадовался Миронъ.
– Садись, дядя Семёнъ, чай пить будемъ.

Даша стала перетирать посуду. Взглянула на ясный самоварчикъ, на свои цвточки въ окошкахъ, нагнулась къ Танюш, которая сидла въ стульчик Мироновой работы, и не могла удержаться - захлипала.

– Чего же ты рветь-то вздумала?
– тревожно сказалъ Миронъ: - Вотъ, дурёха, на войну что ль возьмутъ боишься?

– Нтъ… такъ… напугалась… - не показывая лица сказала въ Танюшку Даша.

– Войну бы теб показать… тамъ бы вотъ напугалась!

Вечеромъ, какъ всегда, Миронъ снялъ съ полочки будильникъ, посадилъ на колни Ваню и завелъ машинку. Будильникъ заигралъ «По улиц мостовой», а они оба слушали и улыбались. Слушала и Даша, убаюкивая Танюшу. Слушалъ и дядя Семёнъ съ улицы, облокатившись на подоконникъ, глядлъ въ комнату на голубой ночничокъ и завидовалъ, какъ у Мирона чисто и приглядно, какъ ему повезло на войн - отпущенъ на цлый годъ и можетъ работать, а его Михайла все ещё подъ Двинскомъ гд-то.