Но Максимъ поспорилъ и тутъ:

– А можетъ, и на меня воля Божiя? Хочу людей утшать.

Такъ ничего батюшка и не добился. А бабы приходили и приходили.

Он приходили даже отъ округи, вёрстъ за десять, больше по воскресеньямъ. Тогда Максимъ удалялся въ скотный дворъ, чтобы ему не мшали, садился на сани и слушалъ вдумчиво. Горничная разъ залзла въ сарай - приказала ей барыня - и всё узнала, какъ толкуетъ Максимъ.

Спрашивала его баба:

– Пятый мсяцъ отъ мужа письма нтъ съ войны… Чего ждать?

– Сказывай какъ на духу мн, чего во сн видала?
– спрашивалъ Максимъ строго.

– Чего видала-та… А вотъ въ огород у насъ куры, будто… разсаду почитай всю повыдергали… а тутъ собака за ими припустила… А то не упомню, чего бы ещё-то…

– Разсаду… повыдергали… Такъ!
– строго говорилъ Максимъ и всё глядлъ себ подъ ноги.
– А потомъ собаки…

– Собаки-та повыгнали куръ-та! Не собаки разсаду-та… а собаки-та куръ!

– Ты, слушай!
– сердился Максимъ на бабу.
– Стало быть, выходитъ теб… чего? Вотъ бы у теб куры всю разсаду повытаскали!.. Всю повыдергали или какъ?..

– Нтъ-нтъ! съ краюшку только, а собаки-та и пустились…

– Съ краюшку… Краюшкомъ и пройдётъ. Пройдетъ! Живъ-невредимъ!

И такъ и вышло. И пошли по округ всти, что утшаетъ шибко мужикъ Максимъ отъ Большихъ Крестовъ, плохое не говоритъ, а жалетъ.

И стали приносить ему яйца, лепёшки и полотенца. Сначала онъ удивлялся, а потомъ попривыкъ.

– Принимаю на сиротъ… - говорилъ онъ и крестился на небо.
– Самъ Господь силу такую посылаетъ, на сиротъ.

– Купи сонникъ, - посмялся ему какъ-то урядникъ, - тогда всё проникнешь. Ученые люди составляли.

Максимъ сходилъ въ городъ и купилъ сонникъ. Онъ долго его читалъ и твердилъ. Онъ узналъ, что означаетъ видть во сн аббата, абрикосы, ангела, акулу и даже Акулину. Съ удивленiемъ онъ открылъ, что видть вязъ значитъ - быть во многолюдномъ собранiи, гд вс будутъ хвалить себя; а сть зелёные огурцы - потерять по векселю. Жена подивилась, что ему носятъ бабы, и перестала сердиться.

– На сиротъ тружусь, всё думаю… - говорилъ ей Максимъ.
– А понимать не могу.

– А чего теб понимать?

– Чего… - вздыхалъ тяжело Максимъ и морщился, словно отъ боли.

– Да не лупись ты, какъ очумлый!
– кричала на него жена.
– Ну, чего ты лупишься-то на меня?!

Стала она бояться, какъ онъ неподвижно смотрлъ, будто видлось ему что-то страшное.

– Марфуша… съ чего во мн страхъ?
– спрашивалъ онъ иногда плачущимъ голосомъ.
– ай ужъ черезъ меня мука-горе?.. И сиротъ жалко, и тебя жалко… Помрутъ… Сижу, а они мн въ глаза глядятъ, просятъ… Въ чёмъ суть? Ночью лягу, а они всё глядятъ?

– А чего глядятъ-то? чего гвоорятъ?
– пугливо пытала его жена.

– Такъ, глядятъ… молчатъ.

Этослучилось съ Максимомъ весной, въ солнечный тихiй полдень.

Тесалъ онъ во двор телжную ось, тесалъ и тесалъ, только летли берёзовыя щепки. Стоялъ въ кругу блой щепы, не видя, что остался отъ оси колышекъ. И тутъ въ первый разъ услыхалъ непонятный голосъ:

«Скинься, поди, въ колодецъ! скинься! скинься!!»

Голосъ говорилъ въ правое ухо, къ саду, и былъ настойчивый, шипящiй и страшный. И даже не удивился Максимъ - всё потомъ разсказалъ жен, - что говоритъ ему невидимый голосъ: будто такъ и нужно; будто и не одинъ онъ въ углу двора, а есть и ещё, только невидно ихъ. Поглядлъ на господскiй домъ - никого не было въ окнахъ. Поглядлъ къ саду: сквозили изъ-за ршётки зацвтающiя яблони. А голосъ шиплъ - настаивалъ:

«Скинься! скинься въ колодецъ!»

Тогда онъ посмотрлъ на небо - увидала его такимъ горничная съ балкона. Стоялъ, опустивъ топоръ, закинувъ голову, и смотрлъ въ небо. Оно было синее-синее, безъ единаго облачка. Крутились и кувыркались надъ садомъ псаломщиковы голуби. Выронилъ топоръ и тихо пошёлъ въ людскую. Горничная испугалась и пошла поглядть. Максимъ сидлъ у стола, положивъ голову на руки, и не отозвался на окрикъ. И никого не было въ людской: жена съ ребятами убирала въ саду дорожки. Прибжала жена, растолкала его за плечи. Спросила:

– Чего ты, суморошный?

А онъ посмотрлъ на нее «чужими» глазами и сказалъ тихо:

– Накатываетъ, Марфуша… боюсь.

И сталъ съ той поры худть и худть и не спалъ ночами, острыми уголками стали его крутыя плечи, и почернло лицо. Петровками поговлъ, причастился, и въ этотъ день, въ праздникъ Петра и Павла, открылся жен, что велитъ ему сдлать голосъ. Сказалъ и заплакалъ. Заплакала и Марфушка. Потому плакали, что чуяли оба, что такъ и будетъ. И всё потомъ спрашивала его Марфушка: