Джон. Со страха.

Альма. Вы… не в своем уме, должно быть.

Джон. Разглагольствуете о слабости, а сами не в силах даже взглянуть на изображение людских внутренностей.

Альма. В них нет ничего особенного;

Джон. В этом-то и ошибка ваша. Вы полагаете, что набиты лепесточками роз. Повернитесь и взгляните, полезно будет!

Альма. Как вы только можете так вести себя, когда рядом умирает отец, и винить вам…

Джон. Тихо! Выслушайте лекцию по анатомии. Видите схему? На ней изображены… На ней изображено дерево, а на дереве… три птенца. Тот, что повыше, мозг. Птенца мучит голод, а кормится он — Истиной. Досыта этот птенчик не наедается никогда, и все машет слабенькими окоченевшими крылышками да попискивает: «Еще! Еще!..» Дальше — желудок. Тоже прожорливый птенец! Но и практичный: лопает, что дают. И вот, наконец, последний птенчик… а может, первый, кто знает?.. Взгляните, взгляните на него! Точно так же, как тем двум, ему голодно и еще больше, чем тем, одиноко! А изголодался он по любви!.. Вот они все на схеме — три птенчика, три голодных крохотных птенчика на высоком иссохшем дереве!.. Поняли? — иссохшее дерево, а взлететь не могут!.. Вот я и кормлю их, всех трех кормлю — до отвала!.. А вы на своих пост наложили!.. Разве что среднего, практичного птенчика, подкармливаете понемногу — бурдой какой-нибудь… Но чтоб тех двоих напитать — ни-ни! Какая уж там любовь?! Или Истина!.. Ни того ни другого — одни только заплесневелые предрассудки! Да они у вас подохнут с голодухи, эти два птенца, — еще до того, как дерево ваше рухнет… или сгниет!.. Вот все, что я вам хотел сказать. Можете идти. Лекция по анатомии окончена.

Альма. Вот, значит, каковы ваши возвышенные идеи о том, что нужно людям. Но у вас здесь показано строение не зверя, а человека. И я… я не приемлю ни вашего понятия о любви, ни той истины, которой, как вы считаете, кормится мозг! На вашей схеме показано не все.

Джон. Вы имеете в виду тот орган, который по-испански зовется «альма»?

Альма. Вот именно — душа: как раз ее и недостает на вашей схеме. Но все равно она в нас! Пусть ее не видно, пусть, — она все-таки есть. И вот ею-то… ею-то я вас и любила!.. Ею, а не так, как вы тут объясняли!.. Да-да, любила, Джон, и чуть не умерла, когда вы меня оскорбили!

Джон (медленно повернувшись к ней, мягко). Я не тронул бы вас тогда.

Альма (не понимая). Что?

Джон. В тот вечер, в казино, я бы не тронул вас, даже если 6 вы согласились пойти наверх. Не смог бы.

Альма не отрывает от него глаз, словно предчувствуя новый жестокий удар.

Да-да, не смог бы! Правда смешно? Страшусь души вашей больше, чем вы моего тела. Были б там в не меньшей безопасности, чем каменный ангел в парке, — мне недостало бы… порядочности прикоснуться к вам…

Мистер Уайнмиллер (из-за двери). Альма! (Входит.) Ему легче немного.

Альма. Да?..

Джон берет с подноса чашку кофе.

Остыл, я подогрею.

Джон. Ничего.

Мистер Уайнмиллер. Альма, доктор Бьюкенен просит тебя.

Альма. Я…

Мистер Уайнмиллер. Он хотел бы, чтобы ты спела.

Альма. Я… я не могу… Не могу сейчас, Джон. Спойте ему, мисс Альма.

Мистер Уайнмиллер выходит в наружную дверь. Альма, обернувшись, смотрит на Джона, склонившегося над чашкой кофе, но он не поднимает глаз. Оставив приоткрытой дверь, Альма проходит в оранжевый полумрак соседней комнаты, и спустя несколько секунд оттуда доносится ее тихое пение. Внезапно поднявшись, Джон идет к двери и, медленно растворив ее настежь, проходит к отцу.

Джон (негромко, с глубокой нежностью.) Папа?..

Свет меркнет, освещен лишь каменный ангел.

Мистер Уайнмиллер. Может, ты хоть теперь отпустишь мою руку? Если б ты знала, Альма, как ужасно она себя вела! Стала посреди улицы, у аптеки «Под белой звездой», и ни шагу дальше — уперлась, как мул. С места не сдвинулась, пока не купил ей мороженого. Мне обернули стаканчик в бумагу — она обещала, что не станет есть до дому, но только лишь взяла в руки — сорвала обертку и тут же, на улице, принялась лизать!.. Всю дорогу лизала нарочно!.. Я чуть со стыда не сгорел!

Миссис Уайнмиллер (протягивая ему остатки). На, лизни.