Плакущев внимательно посмотрел на Жаркова. То, что Жарков слушает его и интересуется им, – это он подметил и, чуточку помолчав, вновь забурчал, поводя сухими жилистыми руками:

– Ведь раньше-то как жили? Рвали кругом. Барин у нас тут был плюгавенький такой – Сутягин, а шкуру со всех драл. Ну, а у меня сила и сноровка была – я с бар драл. Раз вот прислал своего человека за мной барин. А я уже прослышал – деньжата ему понадобились: за границу любовница его звала… Любовниц у него этих сотня была… через них все размотал и без ног остался… Ну, вот… прислал за мной. Старшиной я в то время ходил… Ну, я сапоги чистым дегтем круто смазал, понюхай-ка, мол, вот, барин, нашего духу – и к нему. Как вошел в хоромы-то… – Плакущев подождал, тихо засмеялся, – так моим духом-то и пахнуло… сам я учуял. Барин выбежал – раз платочек к носу, кричит: «Васька, гони его в шею… Вонь от него». А я ему: «Вы, мол, в нужде… деньжат я принес». – «Давай», – слышь, и ручкой меня к себе в комнату. Сели. Складываю я у себя в голове: «Ты, мол, к любовнице едешь, тыщи проматываешь… сорвать с тебя надо, потому мне каждая сотенка ведро моей крови стоит». – «Ну, – говорю ему, – уважаю я вас, барин, и верю вам, как богу… только чтоб не напоминать вам да и не вонять у вас в хоромах… для памятки, стало быть… заложите-ка вы мне овсецок свой… а так, ежели к весне, верю я вам, как Христу, а только уж – ежели к весне не то, так я уж овсецок-то ваш продам». Барин на дыбы… горячий народ они были… кричит: «Васька! Гони его». А я денежки на колени выложил да нарочно шуршу ими, думаю: «Брешешь. Любовницу, как огня, боишься». Барин тут и утоп, кричит: «Васька, пиши расписку…» Ну, за полторы тыщи целковых взял я в ту пору у Сутягина три тыщи пудов овса, а в весну его по целковому за пудик на базар махнул… полторы тыщи зараз в карман положил. Тут и узнал, как легко можно деньгу зашибать.

Где-то далеко навзрыд кричали лягушки.

Пропел петух. Под горою выкрикнула баба – звонко, сочно.

Плакущев вздохнул:

– Да-а. А, вишь, по зряшной дороге пошел… Силу тратил, хвать, не в прок. – Он повернулся к Жаркову и детскими, ласковыми глазами глянул ему в лицо. – Знать бы? А то метался, силу свою клал… Зачем? Вот и теперь – участок не жалко, а года и сила без толку пропали – жалко. Лет бы пятнадцать сбросить, – Плакущев докурил папироску, измял окурок в ладони, сердито отбросил в сторонку. – Вот и года так измялись… Это жалко… Теперь и пошел бы по другой дороге, а силов-то уж и нехватка.

Жарков встрепенулся:

– Ну-у, у тебя еще силы много. Только, – он торопливо поправил очки, будто стараясь разглядеть Плакущева, – только… только надо продумать все…

– Продумать? Я уж, мил человек, продумал. Да ведь как установлено – раз человек украл, словили его – навеки он вор, навеки в него пальцем тычут… Может, потом и не он украл, а как воровство, так на него… И я… Разве меня теперь допустят? – вновь тихо засмеялся, оттолкнулся обеими руками. – Не-ет, и думать не след.

– Это ты, Илья Максимович, напрасно… Напрасно. – Жарков выхватил из кармана блокнот, что-то записал и тут же спросил Плакущева о Федунове, чувствуя, как Плакущев все больше и больше начинает нравиться ему.

Плакущев вновь, сдерживая дрожь, засвистал сквозь зубы:

– Да что он? Ничего! Работает и работает… Как сказать – ни богу свеча ни дьяволу кочерга. Да и то подумать – своего дела у него, чай, позарез… Своей-то земли у него хоть и на три души, да у других берет. Мужик сильный! Что не брать! – Он посмотрел на Жаркова и, видя, что этим Жарков тоже интересуется, продолжал: – Он нонче в поле-то душ на шестнадцать запахал. Где ему в совете торчать?… Старик – дедушка Максим – отработался.

– А он что, арендует землю?

– Как арендует? Берет – и все… Не без этого… А то разве рысака на три души прокормишь? Он съест. – Плакущев ногой отодвинул гнилую мякину, пригласил присесть Жаркова и вновь заговорил: – Бедняка, я так думаю, в совет надо: хоть бы Шлёнку.

– Кто это Шлёнка?

Плакущев замотал головой:

– Я с тобой, как со всеми… Шлёнка – Пискунов, знаешь-ка? Овец шлёнских после бар роздали – они у крестьян замухрились… Ну и его тож Шлёнкой прозвали. Изба-то у него на краю Бурдяшки вот-вот свалится…

– А-а-а-а, знаю… знаю… Дурной ведь больно?

– Ну-у-у, нет. У него голова бедовая… Ему бы только подпорку, а там он пошел… С тебя вот сыми штаны да пусти на улицу, и ты согнешься…

«Что это у него за примеры – рубашка, штаны? А хорошо», – подумал, все больше увлекаясь Плакущевым, Жарков.

– А у него хоть лошаденка и есть, да хворая, от бедности обезножила, а плужка нет, сбруйки нет – уцепиться-то и не за что.

Жарков быстро, внимательно осмотрел Плакущева.

– А Чухляв? – спросил он, в упор глядя на Плакущева.

– Чухляв? Егор Степанович? Как тебе сказать. Вот, к примеру, человек научен правой рукой молиться аль что там – левой рукой и трудов уж стоит… А так мужик – голова крепкая…

Егор Степанович бороздкой ходил весело. Посвистывал… От ходьбы у него расправлялись сухие мускулы.

– К чему в поле выехал? Аль дома надоело сидеть? – спрашивали проезжие крестьяне.

– Соскучился, по пахоте соскучился, – откликался он. – Кости застыли, расправить малость!.. А ты гляди – ось-то у тя в колесе! – шутил он и мурлыкал песенку: – «Как солдат шел на войну». Это у него было весьма редко – только в минуты наивысших удач, а теперь он и чувствовал полную удачу: пашет, сам пашет! Сначала, когда первый раз пустил лошадей на загон, у него от волнения задрожали руки. – А если не смогу пахать? Перезабыл?… Сраму тогда на селе не оберешься!

А тут плужок пошел… Да еще как! Оттого и пел песенку Егор Степанович и в то же время думал: