– Я супротив этой канители. Не к чему нам лезть туда. Надо так – сторонкой… Вот двоих я сманил от Огнева, теперь Давыдку Панова сманить бы… У него, я слыхал, муки-то, что ягод на дубу. Вот и посулить… А там и Огнев сбежит… Я так мекаю, Илья Максимович. А туда нам и нос совать не след – дело это чужое…

– Ты кротом все хочешь? Рой! Это делу не мешает. А и то: своего председателя поставим, мигнем – и голоса наши. Понимаешь, тут штука какая могет быть? Дунул – и с «Брусков» их метлой. А то налог такой накатим – штаны доведется с молотка. Вот кого только? Шлёнку – дело подходит, с одной стороны. Да в рот больно глядит… Вот тут и подумай…

– Нет, меня ты в это дело не тискай. Шлёнку только не трожь… Нужен мне. А в беде если – помогу…

Тогда Илья Максимович в одиночку повел линию. Он, сутулясь, ходил по избам, присаживался по вечерам к мужикам у завалинок, говорил о том, о сем, потом осторожно вставлял словечко о Федунове, и вскоре в Кривой улице покатился говор, что Федунова непременно надо сменить. Почему? Да хоть бы и потому: давно сидит, и вообще – может, что и переменится, может, и другим светом день глянет. Старательно за это дело взялись братья Гурьяновы, охранник вод Петр Кульков из Полдомасова и Кирилл Ждаркин.

И бой начался.

Этому бою дал полную волю Жарков.

До выезда в Широкий Буерак он деревню знал по докладам, по выступлениям на съездах, по случайным беседам с крестьянами-одиночками, и деревня всегда представлялась ему темным сгустком, причем этот сгусток делился на три части: бедняк, середняк и кулак. Кулак – с большой головой, в лакированных сапогах; середняк – в поддевке и простых сапогах; бедняк – в лаптях.

Так по крайней мере малевали деревню на плакатах. По плакатам невольно и у Жаркова рисовалась деревня: с одной стороны, противник революции – кулак, с другой – защитник ее, бедняк. А середняк, – жуя губы, стоит в стороне.

После же того, как он несколько дней пробыл в Широком Буераке, у него разом перепутались все эти. понятия, а когда он столкнулся с таким бедняком, как Шлёнка, – У него закралось сомнение.

«Если она такая беднота, – писал он в своем блокноте, – то мы свою политику в деревне строим на песке, впустую».

Огнев же Степан, Панов Давыдка и еще некоторые бедняки разубедили его в этом, а Захар Катаев и Плакущев Илья внесли полную сумятицу. Главное, его поразило то, что деревней руководят не бедняки, как он думал до этого, а такие крепыши, как Захар Катаев и Плакущев.

– Одного не пойму, – говорил он Огневу, – почему Захар Катаев так отрицательно покачивает головой, когда я с ним заговариваю о Плакущеве?

– Вас сдвинуть трудов больших стоит. Вы вот решили председателем Шлёнку. Смех. Ну, что ж, давайте поглядим Шлёнку. Я бы его близко к совету не допустил.

– Да ведь бедняк, – доказывай Жарков и в то же время сам не верил своим доводам. – Бедность его одолела. Будь у него хорошее хозяйство – и он бы заработал не хуже Захара. Видел вон: Чухляв считался у вас хорошим хозяином, а как сам приступил к работе, так и лошадь упустил.

– Хозяйство? Оно горбом создается… с небушки пироги не падают… а Шлёнка – век у двора сидит да, как коршун, выглядывает, где бы цапнуть.

– А ты без горба был? Нет у тебя ничего…

Огнев бледнел.

На волостном же собрании коммунистов, делясь впечатлениями о деревне, Жарков, высказываясь за перевыборы всех сельских советов и волостного исполнительного комитета, в частности, задержался на том, что широковцами управляет Федунов и что там необходимо в первую очередь произвести перевыборы, и тут же вскользь упомянул о Шлёнке. Затем он высказал такую мысль: в совет необходимо провести не только бедняка, а и тех крестьян, которые имеют достаточно хорошее хозяйство и могут разбираться в политике советской власти.

Коммунисты в недоумении молчали, а Жаркову казалось, что они его понимают, разделяют его мнение, – по крайней мере председательствующий Шилов, человек с огромной головой и маленькими, почти женскими, плечами, в знак согласия все время качал головой. И только в конце речи, когда Жарков приступил к выводам, с лавки неожиданно вскочил Огнев и крикнул:

– Мигунчика… спекулянта в совет посадить?…

– У Огнева перескок, – ответил на это Жарков.

– А у Жаркова недоскок.

– А впрочем, – плавно и мерно продолжал Жарков, – и Мигунчик мужик не дурак, предприимчивый… если бы он перешел на нашу сторону, то и его можно было бы – и надо было бы – провести в правление кооператива…

– Если бы волки стали собаками, не назывались бы волками! – выкрикнул Огнев и, не дожидаясь своего очередного слова, вышел из рядов, нахмурясь, глядя в пол: – Хорошо бревна с гвоздями подкладывать другому, а нам товарищ Жарков не только бревна подкладывает, а прямо таки хочет на нас надеть рубашки из крапивы.