– Да ведь я, – заикнулся Штыркин, – пятый денек хожу.

– Ну, пять дней ходил, а минутку обождать не можешь? Сиди. Вот тебе мой портфель в заклад.

Шлёнка сунул Штыркину брезентовый потертый портфель – подарок Манафы – и вразвалку вышел из сельсовета. Сначала он направился к баням на реку Алай, но что-то вспомнил, остановился, потом круто повернул к своей избе.

Первые дни и Шлёнке казалось странным, что именно он председатель на селе. Он не раз вспоминал и то, как шли выборы. Заовраженские голосовали на заседании сельсовета за своего кандидата, криулинские – за Шлёнку. Шлёнка прошел только потому, что у заовраженских было четыре голоса, а у криулинских – пять. Над тем, что главой Широкого – Шлёнка, на селе до упаду смеялись все. Да ведь над кем не смеются? Обвыкнутся. И сейчас уже некоторые, кто раньше и говорить-то не хотел со Шлёнкой, шапку перед ним ломают.

«Потому – машина в моих руках», – решил он.

Переступив порог своей избы, Шлёнка крикнул:

– Лукерья, обедать!

– Чего-о?

– Обедать, говорю.

– Господи Исусе Христе, – Лукерья закрестила перед ним воздух. – Да когда это у нас был обед? Ты что-о?

– Сожрала?

– Сожрала? Было бы что.

«Как жалованье получу – непременно обед завести», – решил Шлёнка, взбираясь на полати.

– Лошадь-то сдыхает! Председатель!

– Ну, и что ж теперь? Чай, я не дохтор? Ну, меня не тревожьте. Голова теперь для общества нужна, а она у меня одна – не сто их.

Но только было он прикрыл глаза и начал засыпать, как в окно с улицы забарабанила морщинистая, грязная рука.

– Кого это еще там принесло? Покою не дают.

– Ураган! – ответила Лукерья. – Эй, окно-то расколешь!

– Василь Егорыч! Егорыч, – неслось с улицы. – Ты председатель? Ты? Выдь-ка, выдь!

Шлёнка нехотя слез с полатей и, почесав бок, босой вышел на улицу.

– Василь Егорыч! Батюшка! – с визгом налетела Анчурка Кудеярова, жена сапожника Петьки Кудеярова, высокая, огромная, худая и костистая, как измученная лошадь. – Чай, зарежут! Зарежут! Пра, зарежут!

– Постой… Ты это? Не пойму.

– Он ведь пес! Кобель! Тихоня, а пес! Намеднись тинжал австреиский украл. Я, мол: ты украл? Ты-ы-ы? А он – нет, байт, нет. А он! Он украл, он! Украл тинжал австрейский, украл да в репейник бросил.

– Кто? Он-то?

Анчурка, разиня рот, захлопала глазами.

– Да он, Миколай, чай, – и вновь со слезой: – Миколай Пырякин, – и с визгом: – Украл! Украл, пра, истинный бог, украл! Ты пойдем-ка, пойдем-ка.

И, не дожидаясь согласия Шлёнки, она вильнула подолом и понеслась к своему двору.

– Занятия кончены, гражданка Кудеярова, – крикнул с расстановкой Шлёнка и тихим шагом направился к баням.

Добежав до своей избы, Анчурка повернулась, миг стояла в оцепенении, глядя в спину удаляющемуся Шлёнке:

– Василь Егорыч! Егорыч! Ты председатель? Ты?

Шлёнка вполуоборот бросил:

– Занятия, говорю, кончены. В порядок надо вас вводить, ни днем, ни ночью покоя не даете. Что, заячья жисть, что ли, у меня?

На берегу Алая он встретился с Грушей, женой Степана Огнева. С большим достоинством, чуточку уменьшая шаг, приподнял картуз.

– Скажи этому… как его? Ну, мужу, чтоб непременно явился в совет. Председатель, мол, требует.

Груша ответила, что Огнев еще не приехал и что сама ждет не дождется его.

– Ну, это нас не касается: в семейные дела не входим.

Груша, сдерживая смех, проследила, как он спустился к баням, и пошла в гору.

– Хи-хи, – засмеялся, вывертываясь из-за угла, Чухляв. – Вот председатель у нас: опять самогонку лакать пошел. – И тут же всплеснул руками: – Э-э, Груша, в девках-то ты была сок с малиной.

Застыдилась Груша, концом косынки вытерла губы.

– Сок. Чай, двоих родила, вскормила: жениха да невесту.

– Двоих… Другие семерых, и то не то… А ты, гляди-ка, чего – земля в лице-то.

Егор Степанович пошел рядом, говорил о хлебах в поле, о покосе, о жатве.

– Вот жать скоро. А у вас, слыхал, в поле ветер гуляет, а-а? Эдак трудно зиму прожить.

– Как не трудно? Трудно, – Груша ниже к носу стянула платок.

– Лучше, – чуть спустя ласково проговорил Егор Степанович, – бросить бы ему «Бруски»-то… Дивлюсь я: мужик он умный, а дела о другом говорят, супротив. Ну, что, допустим, лошадь ведь ему одному достать легко – дадут: власть – родня ему. Со мной бы спарился. Эх, забузовали бы! Да и парень к твоей девке вяжется…