– Дура была, – ничуть не смутившись, заявила та. – Ну, Жень, вроде ты не понимаешь! Что все думают, то и я думала: не в Урюпинск же возвращаться. И потом, о деньгах не биться, копейки не считать – тоже, знаешь… А великую любовь, думала, я себе на стороне о-ох как неплохо организую!

Женя не выдержала и рассмеялась последней Ленкиной фразе. Та наконец тоже улыбнулась со знакомой хитрецой во взгляде.

– И что? – спросила Женя. – Не организовала разве?

– А разве ее организуешь? – с неожиданной серьезностью переспросила Ленка, заглядывая Жене в глаза. – Она же сама собой… Нет, я понимаю, у меня ее и раньше не было – великой-то. Сашка Войтюк не в счет, с ним так, самолюбие играло. У тебя-то хоть неделю всего, а была, есть из-за чего всех мужиков посылать. Ну, пусть у меня и не было. Но не бревно же я все-таки! Как проснусь утром, как увижу Хакимоту – все, так бы и удавилась. Пока на работу его не выпровожу, даже зубы чистить неохота, вот чтоб упасть! А как вспомню, что вечером опять придет, да ночью опять… Нет, Женька, лучше уж встать спокойно у «Кемпинского» – хоть будешь знать, когда у тебя рабочая смена кончается!

Тут Ленка, кажется, выговорилась – и расхохоталась наконец знакомым беспечным смехом. И хорошо, что расхохоталась, иначе наверняка заметила бы, как Женя на минуту побледнела и быстро отвела глаза…

– Так ты, выходит, совсем от Хакимоты упорхнула? – спросила она ровно через минуту. – И куда? В «Кемпински»?

– А плевать куда! – махнула рукой Ленка. – В «Кемпински» – это я, конечно, так… Подурачиться хотелось. Ой, Женька, там из окна Кремль рукой достаешь! А я же по Москве знаешь как соскучилась…

– Принцы Уэльские толпами бродят, – через силу улыбнулась Женя.

– А то! Ну, фиг с ними. А насчет моей дальнейшей судьбы это пусть Хакимота теперь думает. Хочет – пускай развод дает с соответствующим обеспечением. Не хочет – пускай содержит законную супругу. У них все-таки, знаешь, законы не то что у нас. «Не мои проблемы», – ему никто сказать не позволит.

Пока Василенка болтала – теперь уже окончательно успокоившись, в привычном своем духе, – Женя тоже немного пришла в себя после ее рассуждений о великой любви, снабженных выразительными примерами.

– Так куда же ты все-таки? – зачем-то повторила она, хотя настроение стало такое, что уже безразличны были Василенкины дальнейшие планы. – Жить-то и у меня можно, если хочешь.

– Да уж в Урюпинск не поеду, – хмыкнула Ленка. – Квартиру сниму, присмотрюсь немного. Английский-то не забыла вроде. Слушай, – вспомнила она, – у тебя там на телевидении никем нельзя пристроиться? Не уборщицей желательно, но вообще-то мне все равно.

– Наверное, можно, – пожала плечами Женя. – Я спрошу. Все теперь можно, было бы желание.

У нее самой в этот день не было не только желаний, но даже того, что принято неопределенно называть настроением. Куда только девалась ее хваленая самодостаточность! Все валилось из рук, все вызывало раздражение.

Просматривая приготовленные к эфиру материалы, Женя поругалась с редакторшей, чего в принципе никогда себе не позволяла. Она с самого начала щепетильно относилась к своему положению президентской дочки и понимала: то, что с чьей угодно стороны будет воспринято как проявление обычного звездного каприза, в ее исполнении расценят как наглую безнаказанность.

Конечно, редакторша Катя Морозова явно схалтурила. Одно из коротеньких сообщений, которые она готовила к эфиру, было написано в ненавидимом Женей стебном тоне, который, наверное, по замыслу автора, должен был звучать очень стильно.

– Да они образованность хочут показать, вот и говорят о непонятном! – орала Женя, еле сдерживаясь, чтобы не разорвать в мелкие клочки злополучный текст. – И ты вместе с ними! Катя, – попыталась она взять себя в руки, – ну хоть что-то надо же было сделать! Хоть «как бы» эти идиотские повычеркивать. «Жители Дерьмова и не догадываются, что в названии деревни как бы заложен генетический код их кармы», – зачитала она. – И это я, по-твоему, должна в эфир выдавать? Да еще «на самом деле» через слово!

– Ну и посмотрела бы заранее! – обиделась Морозова. – Являешься за пять минут до тракта и начинаешь претензии предъявлять. Когда теперь переписывать?

– А плевать мне, когда! – еще больше обозлилась Женя. – Снимай совсем, мое какое дело? Хоть сама эту чушь зачитывай! В другой раз будешь думать.

– Да ладно тебе, Жень, – примирительным тоном заметил второй ведущий, Антон Кузьменков. – Что там особенного? Полстраны так говорит, чем мы лучше? И как их поправишь, три предложения всего! Могу и я зачитать, если ты не хочешь.

– Читай, – буркнула она, передавая ему листок. – Только хотя бы про карму вычеркни.

– Конечно, почему бы нам не поорать… – краем уха услышала Женя, когда Морозова выходила из студии.

Она едва смогла успокоиться, пока шел тракт, и все-таки чувствовала себя в эфире как никогда некомфортно. Может быть, никто этого не заметил, но Жене было достаточно собственного впечатления, чтобы настроение испортилось окончательно.

А когда, уже спускаясь по лестнице на первый этаж, она увидела входящего в нижний холл Несговорова, ей и вовсе стало тошно. Сегодня они не договаривались о встрече. Кажется, он собирался на какую-то презентацию в дом приемов своего босса.