И она не забыла ничего из усвоенного тогда – ни одного из самостоятельно ею выведенных, неочевидных законов жизни.

Когда-то Ирина Дмитриевна находила у дочки явные актерские способности. Но сама-то Женя на свой счет не обольщалась: если и есть способности, то не актерские, а к актерству. Разницу она прекрасно чувствовала уже в пятнадцать лет. И одновременно видела, как по мелочам растратили себя даже очень талантливые люди – только потому, что не умели отличать важное от неважного.

Так неужели теперь Женя позволила бы себе исходить пустыми капризами из-за неправильно, по ее мнению, поставленного света или придавать макияжу хоть на йоту больше значения, чем он того заслуживал?

И вообще, ей нравилось не только вести эфир, но и заниматься множеством других вещей, которыми занимаются на телевидении. Главным образом, конечно, самой делать репортажи. Ей вот именно сам процесс нравился: узнавать о чем-нибудь интересном, заказывать у координатора машину, договариваться с оператором и звукорежем, ехать на место событий… Скажи ей кто-нибудь лет пять назад, что она будет не просто удовлетворена работой, но полюбит ее, – ей-Богу, Женя в голос расхохоталась бы! Ни о чем таком она тогда не думала. Хотела обеспеченной независимости, и больше ничего.

Помогало и то, что она прекрасно умела разговорить человека, повести себя так, чтобы он проникся к ней доверием. Всю жизнь Женю считали в меру надменной, дистанцированной, уж никак не свойской… И вот – кто бы мог подумать!

Впрочем, отец еще при первом ее появлении в «ЛОТе» счел, что для «народного телевидения» она подходит идеально.

– У тебя, знаешь, во внешности что-то такое есть… Для всякого нормального человека притягательное! А ведущая, кстати, и должна быть не совсем доступной, все-таки немножко не такой, какую в кафешку запросто пригласишь. – И добавил, усмехнувшись: – Не волнуйся, Женя, народности в тебе достаточно. И без перебора.

А Женя и не волновалась.

И Юра ей говорил, что его сразу как магнитом к ней потянуло, когда она вошла в ординаторскую и начала что-то рассказывать про свою телепередачу, в персонажи его зазывать. Только тогда он думал совсем не о том, злился на всех и вся, маялся душою – и не понял, что это за тяга такая сильная… До той минуты не понимал, пока льдину, на которой их унесло вдвоем, не прибило к берегу залива Мордвинова.

– Вот и буду работать побольше! – вслух произнесла Женя. – С Нового года, прямо с первого января! Нет, все-таки лучше со второго.

Жизнь, как обычно, внесла коррективы в продуманные, хорошо выстроенные планы. Да и не надо, наверное, было определять для себя такой четкий рубеж: вот прямо-таки со второго января! Мало кто в первые посленовогодние дни находит в себе силы для работы сверх графика, разве что фанаты да начинающие. А остальные – если только случится что-нибудь из ряда вон и профессиональный журналистский азарт пересилит долгое новогоднее похмелье.

Ну, а Женя ни к фанатам, ни к начинающим себя не относила. И эфир у нее по графику был только четвертого. Наверное, будь Несговоров в Москве, он уговорил бы ее провести первые новогодние дни в каком-нибудь более интересном месте, чем машина съемочной группы. Но он еще тридцатого декабря улетел в Штаты – делать интервью с каким-то сенатором. Так что уговаривать и отговаривать ее было некому.

А жаль! Иначе Женя не провела бы утро второго января так бездарно.

Тема для репортажа была преумилительная: в зоопарке прямо в новогоднюю ночь родился тигренок. К тому же редчайшей породы – белый, с голубыми глазами. Родители были куплены за огромные деньги в Германии, прибыли в Москву недавно, и никто не ожидал от них потомства. Событие, конечно, было уникальное, и Жене стоило огромных трудов уговорить директора зоопарка, чтобы он разрешил поснимать новорожденного.

– Только рано утром приезжайте, – наконец сдался директор. – Затемно, часов в семь. Чтобы ни одна живая душа… Ох, Женечка, в грех вы меня вгоняете! Вот правильно, я считаю, мусульмане поступают: сорок дней нельзя на младенца смотреть, и никаких гвоздей!

Хотя белый тигренок явно не был мусульманином, отснять его все-таки не удалось.

Битых три часа они проторчали под дождем у чертова тигрятника, но внутрь их так и не пустили.

– Не хочет кормить, – мрачно сообщил оператор Владик Яркевич, в который раз вернувшись с разведки. – Вот сука, а? Не щенка же приблудного ей подбрасывают, собственного, можно сказать, ребенка! Сгущенку, что ли, из своего молока собирается производить? Следят, не сожрала бы вообще. Отбирать его хотят, сейчас как раз решают.

– Уходите, деточки, уходите! – наконец вышла к ним старая служительница. – Не до вас! Марица нервничает, Раджика забрали у нее. Теперь глаз да глаз, как бы не помер. Под лампами греют его, покушать готовят.

– Так, может, мы бы и сняли, как он под лампами греется? – умоляющим тоном попросила Женя. – Мы бы за пять минут, честное слово!

Служительница только руками замахала.

Из зоопарка возвращались злые, сами как тигры. Особенно расстроился Влад. Он работал недавно и был увлечен телевидением. Тонкости операторской профессии он усвоил очень быстро и, судя по всему, не собирался останавливаться на достигнутом. Женя любила снимать материалы именно с ним – как, впрочем, и со всеми, кто работал не за страх, а за совесть. Владу не требовалось напоминать о мелочах, о которых почему-то забывали многие операторы: например, подснять что-нибудь для перебивок при монтаже – крупные планы рук, или книжные полки, или виды из окна.