Шрифт:
— Негодяй,— воскликнул Рудольф, надевая мундир сверх мокрой рубашки, и злобно взглянув на Самуила, которого слуги, положив на траву, старались привести в чувство.
Затем он поднял Валерию, завернул ее в плащ и направился к выходу.
— Тебя больше не нужно,— сказал он одному из кучеров, положив сестру в другой экипаж.— И вот тебе обещанный золотой. А ты гони во всю мочь и доставь нас за десять минут. Теперь добрый мой совет обоим: забудьте даже, что вы были здесь.
Когда наконец, Валерию положили в постель и закрыли все двери, молодая чета вздохнула свободней. Ни в саду, ни на лестнице никто их не увидел и, к довершению счастья, Валерия открыла глаза.
— Ну самое трудное сделано! — сказал Рудольф. — Но как быть с ее туалетом? Минут через двадцать станут съезжаться.
— Будь спокоен, она может надеть платье, присланное ей из Парижа для свадьбы с Мейером,— отвечала Антуанетта, овладевшая собой.— Переоденься скорей, милый мой, я боюсь, чтобы ты не простудился. Затем иди принимать гостей, а через час невеста будет готова и выйдет в залу.
По уходе Рудольфа, Марта и Элиза, две горничные, допущенные Антуанеттой, растерли фланелью застывшее тело Валерии и принесли из буфета рюмку хорошего старого вина.
А пока доставали из картонок второе подвенечное платье, Антуанетта подала вино Валерии, пассивно относящейся ко всему окружающему.
— Выпей, Валерия, и старайся прийти в себя,— строго и внушительно сказала Антуанетта.— Как неосторожно ты рисковала своей честью и честью Рауля. Соберись теперь с силами, чтобы помочь нам скрыть это скандальное происшествие, не возбуждая беспокойства жениха и любопытства приглашенных.
Валерия поднялась, взяла рюмку и выпила вино.
— Теперь я могу одеваться,— сказала она.
Щеки ее горели лихорадочным румянцем, она встала и начала одеваться. Сквозь полотенце, утюгом высушили ей волосы и заплели их, так как для другой прически не было времени, остальной туалет скоро был окончен. Не прошло и часу, назначенного Антуанеттой, как невеста, под руку с отцом вошла в залу. Она была красивей. чем когда-либо, и ее яркий румянец приписали волнению. Наконец, невесту посадили в карету, и Рудольф, сев в свой экипаж возле Антуанетты, вздохнул полной грудью.
— Вот так денек, который я никогда не забуду. И надо благодарить бога, что все сошло так благополучно. Ведь этакая бешеная каналья. И какая страсть, черт возьми. Кто мог это подозревать в еврее,— ворчал граф, крутя ус.
Когда Рауль подал руку Валерии, чтобы вести ее к алтарю, лицо ее покрылось мертвенной бледностью. Справедливые слова Самуила пронеслись в ее памяти с ужасающей ясностью: любя его и едва вырвавшись из его объятий, она готовилась солгать, клянясь в любви и верности другому.
— Что с тобой, дорогая моя? Отчего ты вдруг побледнела? — спросил Рауль, наклоняясь к ней с беспокойством и удивлением.
Ласковый голос князя, его любовный и тревожный взгляд заставили Валерию опомниться.
— Это просто нервная головная боль, которая мучает меня с утра,— отвечала она с легкой улыбкой.— Но не беспокойся, Рауль, это пройдет.
Собравшись с силами, она встала на колени перед алтарем, и горячая молитва вознеслась к богу из ее больного сердца. В эту торжественную минуту она молила у него дать ей силы безукоризненно исполнить свой долг и не быть клятвопреступницей.
По окончании венчания все вернулись в дом графа Маркош. Перед ужином новобрачные должны были уехать к себе, переодеться, чтобы с утренним поездом отправиться в Испанию, где рассчитывали провести медовый месяц.
Опираясь на руку мужа, молодая княгиня Орохай принимала поздравления присутствующих. Она была весела и любезна и ласковой улыбкой отвечала на сияющий взгляд Рауля. Одна лишь Антуанетта заметила лихорадочный, болезненный блеск ее глаз и дрожь, пробегавшую по ее телу.
— Дорогая моя,— сказала она, отводя ее в сторону.— Руки твои горят, как в огне, и ты дрожишь. Не заболела ли ты? Как ты вынесешь путешествие?
— Нет, не бойся. Это только нервное волнение, оно пройдет,— сказала Валерия, превозмогая силой воли недуг, все более и более овладевавший ею.
Волнение, вызванное прощанием с отцом и братом, еще поддерживало молодую девушку, но когда она очутилась одна в карете с мужем, силы изменили ей, голова закружилась. Рауль счастливый, что остался, наконец, с ней вдвоем, привлек ее к себе и обнял, но почувствовав, что она дрожит, спросил с испугом:
— Боже мой! Ты больна, дорогая моя?