Около нее внезапно возникла Элен.

— Пат, твоя сестра — она звонит по телефону… У нее такой голос… Ей срочно нужно поговорить с тобой. Иди в кабинет, там тебе никто не помешает.

В горле у Патриции мгновенно пересохло. Она кинулась вслед за Элен, чуть не расталкивая гостей, в то время как сердце у нее уходило в пятки от ужаса. Элен провела ее в уютную комнату, большую часть которой занимал огромный письменный стол красного дерева.

Закрыв дверь, Патриция подошла к столу и взяла трубку.

— Барбара?

— Пат, слава Богу! Ты что-нибудь им сказала? Что у тебя происходит?

— Нет еще… Барбара, что-то случилось с мамой, почему ты сюда позвонила?

— Нет, ничего Нового. Пат, просто ты обязательно должна сегодня осуществить наш план. Показать ей, показать им всем…

— Я же говорила тебе — все не так просто.

— Патриция, ты должна! Папа обо всем догадался, потому-то я и звоню.

— Как?! Как это случилось?

— Не паникуй. Послушай! Он узнал, что я звонила в Чарлвилл. Сложил два и два и получил четыре. Он допрашивал меня так, будто я преступник, пойманный с поличным! — с негодованием выпалила сестра.

— Ох, Барбара… — У Патриции чуть не остановилось сердце и подогнулись колени, пришлось сесть на первый попавшийся стул.

— И что же он сказал?

— Ты же знаешь папу — сплошной идеализм! Он долго мне объяснял, что мы должны быть выше и не заставлять этих людей платить за ошибки прошлого. Достаточно того, что мы сами все знаем. И нам следует пожалеть их за то, что они такие. Он твердил, что мы все равно не сможем облегчить положение мамы и что наша затея ничего не изменит. А потом вмешался дедушка и сказал…

— Дедушка! — ахнула Патриция. — О Господи, Барбара, а дедушка-то как узнал?

— Он вошел как раз тогда, когда отец разъяснял мне мои права и обязанности. Ну, выслушал все, а потом они принялись за меня вдвоем. Тогда я объяснила им, что теперь уже поздно что-либо предпринимать, сказала, что ты собиралась сделать и что ты уже это сделала…

Тут раздался щелчок, как будто кто-то поднял параллельную трубку.

— Что это — папа вошел или кто-то еще? — нервно дернулась Патриция.

— Нет, дома никого нет, — заверила ее сестра. — Патриция, мы не можем сдаться! Она должна заплатить за все! Они все должны заплатить!

Патриция прикусила губу. План Барбары не нравился ей с самого начала, теперь она поняла это окончательно. Почему же она позволила убедить себя и отправилась в эту поездку? Просто поддалась какому-то наваждению. Сестра была так настойчива, так убедительна. Но где находилась ее собственная голова, ее здравомыслие? Теперь, когда отец и дед узнали их секрет, она поняла, что и они тоже не одобряют план Барбары.

— Патти! — воззвала к сестре Барбара, а потом, помолчав, с горечью произнесла: — Почти пятьдесят лет назад Вивьен Стюарт сделала вид, что полюбила деда и обещала выйти за него замуж. Он поверил ей, они стали возлюбленными, и вдруг он получил послание, да к тому же не от нее, а от ее отца, да еще через своего командира! Вивьен сообщала, что не желает больше его видеть, а когда он попытался позвонить, поговорить с ней, ответила, что просто не желает больше его знать. Никаких объяснений, никаких причин, никаких извинений! Она даже не сообщила ему, что ждет от него ребенка. Уехала куда-то, родила дочь — нашу мать! — и ушла, бросила крошку, как ненужного котенка.

Ты меня слышишь, Патриция? Вспомни обо всем этом еще раз. Вспомни, что, если бы дедушка тогда случайно не поехал навестить раненого друга в тот же госпиталь, если бы он не услышал, как медсестры судачат про «бедняжку Стюарт, брошенную матерью», он даже не подозревал бы о мамином существовании! Когда я думаю о том, что так могло случиться, у меня кровь стынет в жилах.

Ты ведь знаешь, как долго дедушке пришлось убеждать своего командира и британские власти, что это он — отец ребенка, что он имеет право воспитывать девочку сам. Ты знаешь, сколько ему пришлось перестрадать, когда он привез младенца в свой родной город. Ты знаешь, как с ней обращалась его семья, а потом семья папы. Ты знаешь, каково было нашей маме расти, все время думая о том, что собственная мать от нее отказалась. Ни письма, ни записки, ничего…

Если бы мама могла поверить в то, что ее любили, что Вивьен не хотела с ней расставаться… Ей больно не только потому, что она никогда не знала своей матери, нет, куда больнее то, что Вивьен никогда даже не пожелала хоть что-нибудь узнать о дочери. Никогда не попыталась ее отыскать или хотя бы навести справки о том, что случилось с ребенком, которого она бросила…

— Да, и деду, и маме было трудно, Барбара, — тихо промолвила Патриция. — Но, может быть, и Вивьен испытывала чувство вины оттого, что вступила в связь с англичанином. Она ведь была обручена с кем-то другим.