Я пытаюсь представить себе малыша с лазурно-голубыми глазами, доставшимися ему от Роба, но мое воображение пасует. Голова сама собой клонится к столу.

Я бреду по ирландским лугам, и на груди у меня привязан ребенок – ребенок Макса. Он такой красивый, кареглазый, с черными непослушными кудрями, в точности как у отца. Когда он улыбается, на щечках у него играют ямочки.

В следующее мгновение просыпаюсь, потому что Редж трясет меня за плечо.

Доктора всегда казались мне ужасно сексуальными – может, потому, что их благородное поприще придает им нечто героическое. Но эти двое, упитанный коротышка-доктор, чей испещренный красными прожилками нос напоминает дорожную карту, и его долговязый сутулый ассистент с длинными трясущимися пальцами, явно дискредитируют славное врачебное племя. О состоянии бабушки они говорят какими-то полунамеками, словно слегка приоткрывают завесу над тайной, о которой мы должны догадаться сами. Мне удается понять, что они намерены срочно сделать анализ крови и плевральную пункцию.

– Ей стало хуже? – перебиваю я.

– Ну, не хотелось бы говорить «готовьтесь к худшему». Но возможность сепсиса не исключена.

– Она умирает?

– Сепсис является довольно распространенным осложнением пневмонии в пожилом возрасте. Смертность составляет примерно восемьдесят процентов… – тараторит ассистент, словно по учебнику.

– Значит, она умрет?

– Сейчас мы не можем ничего утверждать с уверенностью. Возможно, потребуется провести переливание крови. Тогда понадобится письменное разрешение.

– Но, доктор, неужели она…

Редж осекается и лезет в карман за ручкой.

– Я – ее единственная родственница. Вы ничего не можете утверждать с уверенностью, это я поняла. Но хоть что-то вы можете нам сказать? – не унимаюсь я.

– Все, что я могу вам сказать, мисс Саммерс, – ваша бабушка серьезно больна. Ближайшие несколько дней будут решающими.

– Но сегодня люди не умирают от пневмонии. Если она умрет, значит, вы лечили ее неправильно.

Доктора обмениваются многозначительными взглядами, словно говорят друг другу: «Еще одна скандалистка на наши головы».

– Я прочла про пневмонию в Интернете, – продолжаю я. – Я знаю, что эта болезнь не смертельна.

– Мисс Саммерс, я тоже читал про пневмонию в Интернете, – сообщает коротышка. – Помимо этого у меня за спиной семь лет учебы и десять лет работы в больницах. Уверяю вас, мы делаем все, что в наших силах. Мы сообщим вам о результатах исследований.

Коротышка и его помощник исчезают за голубой занавеской, словно парочка духов.

Редж сидит, понурив голову, испуганный и бесполезный. Глаза его блестят от слез. Я смотрю на бабушку. Лицо ее приобрело голубоватый оттенок. Даже веки кажутся голубыми. Прижимаюсь щекой к ее щеке и шепчу ей на ухо:

– Держись, бабуля. Не уходи. Ты мне нужна. Ты очень мне нужна.

Слезы застилают мне глаза. Я пытаюсь сосредоточить всю свою волю на одном желании – чтобы ей стало лучше. Какую-нибудь неделю назад я могла разговаривать с бабушкой сколько душе угодно и не понимала, какое это счастье. Редж кладет руку мне на плечо.

– Все будет хорошо, – говорит он. – Она не уйдет от нас. Мы просто не позволим ей, верно?

Он прижимает мою голову к своей груди. Рубашка его пахнет мылом, сердце бьется прямо под моим ухом.

– Все будет хорошо, все будет хорошо, – бормочет он.

Я чувствую, как он гладит мне спину. Мне хочется прижаться к нему теснее и зареветь, но вместо этого я отстраняюсь и вытираю слезы.

– Конечно, все будет хорошо, – говорю я ровным голосом. – Мне надо немного подышать воздухом.

– Вив, тебе не стоит сейчас быть одной.

Собачьи глаза Реджа полны тревоги и заботы.

– Редж, я уже взрослая девочка. За мной не нужно присматривать, – отрезаю я.

Как это все похоже на сцену из какого-то старого фильма. «Тебе не стоит сейчас быть одной…» Я иду к дверям, и печаль развевается у меня за плечами, точно плащ.

На улице вступает в свои права вечер, душный и влажный. Небо затянуто тучами, предвещающими дождь. Дорога уже пахнет дождем. Я медленно бреду к станции. В больнице от меня все равно никакой пользы. Что толку сидеть напротив бабушки вместе с Реджем, превратившимся в мою тень? Мне надо прийти в себя, надо подумать. В последнее время я уделяла бабушке мало внимания. Непозволительно мало. Роб никогда не проявлял к бабушке особой симпатии, а с тех пор, как мы с ним расстались, я только и делала, что носилась со своим разбитым сердцем. И со своим сайтом. Разбитое сердце я превратила в интернет-проект. Переживала об этом проекте, заботилась о нем, в общем, погрязла в нем с головой. Мне казалось, мне и моим товарищам по несчастью станет легче, если мы будем делиться друг с другом своим горьким опытом. Но ведь особенность сердечных страданий в том, что они уникальны. Каждый переживает боль по-своему. И от того, что другому тоже больно, человеку не становится легче.

А теперь надо мной висит угроза потерять бабушку. Угроза, похожая на черную тень. На холодный густой туман. Все в моей жизни пошло наперекосяк. И что хуже всего, я сама в этом виновата. Не знаю, как мне это удалось, но я испортила все хорошее, что подарила мне жизнь. Если бы только увидеть Макса. Если бы только рядом со мной был надежный друг. Если бы у меня была работа, приносящая деньги и удовлетворение. Или хоть что-нибудь еще. Что-нибудь, имеющее смысл. Единственное, что у меня осталось, – надежда выйти замуж.

Сейчас у меня есть все шансы осуществить эту надежду. Так что распускать нюни ни к чему. Скоро я выйду замуж. Я всегда этого хотела. Но никогда не думала, что, стоя на пороге семейного счастья, буду чувствовать себя так паршиво. Ощущение такое, словно за исполнение одного-единственного заветного желания я заплатила слишком дорогой ценой. И теперь чувствую себя одураченной, словно человек, который долго копил на какую-то дорогую вещь, выложил за нее кучу денег и на следующий день увидел, что она за бесценок выставлена на распродажу.

Но я не должна поддаваться подобным мыслям. Я должна верить в лучшее. Я выйду замуж, у нас с Робом будет счастливая семья. Бабушка поправится, иначе и быть не может. Я помирюсь с Максом и Люси. На работе я покажу, на что способна, и еще получу повышение. В общем, все будет замечательно. Превосходно. Восхитительно.

Из окон домов доносятся запахи готовящейся пищи. В одном из маленьких садиков пара сорванцов, выскочив из бассейна-лягушатника, носятся по только что скошенной лужайке. Я останавливаюсь и смотрю на них. Их мать, собирающая игрушки, ловит мой взгляд, улыбается и качает головой. Она думает, у меня тоже есть дети. Думает, мне понятны ее радости и заботы. Да, я выгляжу как женщина, которой давно пора быть матерью. Скоро у меня и правда будут дети, говорю я себе, и вдруг страшная правда пронзает меня насквозь. Выйдя замуж за Роба, я не только не приближусь к материнству, напротив, удалюсь от него на тысячи миль. Мне придется заботиться о Робе, нянчиться с Робом, угождать Робу, и на это уйдут все мои силы. С ума сойти! Неужели никто и никогда не назовет меня мамой?

На платформу в Лондоне я выхожу, окончательно упав духом. К тому же начинается дождь. Крупные капли падают на тротуар, и через несколько секунд он становится совсем мокрым. Я сажусь в автобус около вокзала Виктории. Неужели она умрет? Моя милая, добрая, веселая бабушка. Умрет, оставив меня наедине с воспоминаниями о том, как я миллионы раз отмахивалась от нее, сердито шипела на нее, стыдилась ее. Я больше никогда не увижу, как она улыбается. Не скажу ей, как сильно ее люблю. Нет-нет, она не может умереть! Бабушка так со мной не поступит. К горлу у меня подступает ком, и я отворачиваюсь к окну, чтобы избежать любопытных взглядов. Стекло запотело, но я протираю маленькое окошечко. Автобус пересекает площадь Виктории, похожую на свадебный торт, и двигается в сторону Гайд-парка. Если бабушка поправится, я стану лучшей внучкой на свете. Буду навещать ее каждый выходные. И звонить часто-часто.

Автобус проезжает мимо железнодорожной станции Грин-парк, и я вижу бомжа, сидящего на полиэтиленовом пакете. Пассажиры несутся мимо, едва не пиная ногами шляпу, в которую он собирает милостыню. Господи, Лондон так жесток. Слабый обречен здесь на поражение. Я судорожно вздыхаю и сморкаюсь в носовой платок. Надо взять себя в руки и прекратить плакать. Пикадилли стоит в пробке, и мы двигаемся с черепашьей скоростью. Мимо проползают витрины магазинов, «Френч коннекшн», «Остин Рид». Миновав Королевскую Академию, автобус сворачивает к цирку.

Королевская Академия! Я отчаянно жму на кнопку звонка, но автобус уже вырвался из пробки и несется к следующей остановке. Едва дождавшись, когда двери откроются, я выскакиваю под проливной дождь. Волосы почти мгновенно намокают и липнут к лицу. Платье, туфли – все мокрое насквозь. Проталкиваясь между прохожими, я несусь назад, к галерее. Вода с чужих зонтиков течет мне за шиворот. Увидеть картины Макса – это все равно что оказаться рядом с ним. А может, я увижу и его самого. Он должен там быть! Хотя вряд ли он целыми днями околачивается вокруг собственных картин… но ведь ему интересно узнать, не продана ли какая-нибудь его работа… в общем, мы с ним вполне можем там столкнуться, и он… он поймет, как сильно он мне нужен. Я вхожу в вестибюль, стряхиваю с волос дождевые капли и пытаюсь представить встречу с Максом. Повсюду группами и поодиночке снуют туристы. Надо пойти в тот зал, где я видела его в последний раз. Наверняка он ждет меня там. В фильмах все происходит именно так.

Мои ноги скользят в мокрых туфлях. Так, кажется, наша кошмарная встреча произошла здесь. Озираюсь по сторонам, и взгляд мой выхватывает нечто знакомое. Я присматриваюсь внимательнее. Лула. Сердце мое сладко ноет, когда я вспоминаю студию Макса и все, что произошло там между нами. Я подхожу к картине почти вплотную, смотрю на смелые крупные мазки и представляю руки Макса. Надпись под картиной гласит: «Ревность. Масло, акрил. Макс Келли». Здесь, в зале, где стены увешаны картинами, Лула производит не менее сильное впечатление, чем в мастерской. Рядом объявление, которое сообщает о том, что картина продана. Как только я вижу имя Макса напечатанным, меня охватывает возбуждение. Я слегка касаюсь букв пальцами. Макс Келли. Неотразимый, талантливый, сексуальный Макс Келли. Подхожу к другой картине. На меня смотрит мое лицо. Макс писал меня в футболке клуба «Арсенал» на следующий день после злополучной свадьбы Джейн. Я свернулась калачиком в кресле, волосы в беспорядке, глаза чуть припухли, тем не менее выгляжу настоящей красавицей. В моих глазах пляшут огоньки, словно я вот-вот рассмеюсь. Господи, я всегда хотела быть именно такой. Но мне казалось, на самом деле я совсем другая. Долго смотрю в глаза собственного портрета, потом опускаю голову, и в сердце вспыхивает надежда. Макс нарисовал меня такой, какой видит. Такой, какой я становлюсь рядом с ним. И картину он назвал «Любовь». Я стою перед ней как зачарованная. В тишине галереи слышно, как с моего платья падают дождевые капли. Смотрю на лицо женщины на портрете, на ее волосы, ноги, на складки красной ткани, и у меня перехватывает дыхание. Искра надежды в моем сердце разгорается все сильнее. Я млею перед картиной. Люди проходят мимо. Дождь прекратился. Жизнь непременно наладится.