– Машенька! Ну, что же Вы!.. Оденьте то белое платье. Его так не хватает здесь.

Маша вышла в зал, достала длинное белое платье с глубоким вырезом, которое ей очень понравилось и она, поддавшись настроению, купила.

Было так непривычно вот так... Просто так одеть платье, которое вряд ли могло когда ей понадобиться...

– Машенька, вы так долго... – раздалось из кабинета.

...Надежда Петровна стояла напротив зеркала около кресла в длинном голубом платье.

– Идите сюда, – она сделала приглашающий жест.

Мария встала рядом.

Они смотрели на себя в зеркало и молчали.

– Машенька, я не знаю – куда деть руки. Они мне мешают, – шепотом сказала Надежда Петровна.

Маша посмотрела вокруг. На столе лежала какая-то книга с длинной и широкой закладкой. Она подошла к столу, взяла книгу, открыла на заложенной странице. Это были стихи. На английском языке на светло коричневой тонкой бумаге. На закладке было написано – «Идя упруго по стреле дороги жизни, поверни...»

«Джон Донн» – прочитала Мария на обложке.

Вспомнилось – «Трудно звездочку поймать, если скатится за гору...»

Она закрыла книгу и подала её Надежде Петровне.

Та взяла её. Сначала положила на сгиб руки. Потом прижала к груди и застыла.

Мария подошла к окну и смотрела на неё. Она видела, что та смотрит на неё через зеркало.

– Машенька! Как грустно. Почему художники не пишут картин, на которых две женщины? Почему им надо либо одна, либо семь. Что с ними?

Мария подошла и встала рядом.

– Возможно, они не видели двух женщин, которым нечего делить?.. – сказала Мария. – Хотя есть и у Малевича, помните где-то в березовой роще, и у импрессионистов – где-то там – на склоне луга в цветах.

– Машенька! Я сяду. Что-то мне как-то не по себе. Много впечатлений. Что-то я сегодня... Так все неожиданно... и прекрасно.

Мария встала к окну и смотрела на зеркало.

– Ой! – встрепенулась она. – Надежда Петровна, а можно я вас сфотографирую. У меня с собой оказался фотоаппарат.

Не дождавшись ответа, она выбежала в гостиную и вернулась с фотоаппаратом.

Бегая вокруг стола, она старалась снять и зеркало, и кресло с хозяйкой, и чтоб отражалось окно, перерезанное шторой, приоткрытую форточку, в которой отражалась соседняя крыша с какой-то башенкой.

– Машенька! Сядьте рядом!

Надежда Петровна положила руку на высокий подлокотник.

Мария присела на него.

– Машенька. Я вспомнила, где я все это видела, – она кивнула на зеркало. – Это же у Диего Ривера.

Помните – он тогда увлекся кубизмом. Не смог сдержаться и бросил гибкую линию. Не удержался. Не смог. И такая чистая нота... Такой чистый звук издалека. Через хаос, крыши. Там ещё были кресты, или мне уж теперь кажется... Чисто. Нота. Как скрипка застыла...

...Ах! Он в это время же дружил с Модильяни. Ах! Этот Модильяни! От него постоянно столько шума. Одни вопросы – и никакого мнения.

А ведь Диего после этой картины сказал, что он не верит ни Богу, ни Пикассо.

А Фрида Кало так и не поняла. Женщины, женщины... Причем здесь... А у него две!..

Машенька! Надо всегда рожать девчонку. Мальчишки они как кусок камня. Все такие неровные, острые, тяжелые и... Что с ними не делай, как ни шлифуй, максимум что можно получит – это кирпич. Такой же острый тяжелый и шершавый. И не знаешь, что с ним делать. Только знаешь, что выкинуть нельзя.

...А я правда на прабабушку похожа?

– Похожи! – улыбнулась Мария.

– И ты туда же. Я ведь почему отругала Володю? Он мне однажды сказал – «Вы лет на сорок помолодели!» И как тебе это?

...Всё у него на пределе. Все у него не как у людей. У этого Модильяни...

Что за народ?

В гостиной зазвонил телефон. Мария побежала и взяла его.

– Маша, я внизу, – говорил Сергей.