Глухой гул на улице — это полные бидоны, сгружаемые у магазина Мэгерлейн, звонкое дребезжанье — пустые. «Б-а-ах!» Это задний борт грузовика. Сегодня он опять вырвался из рук шофера, прежде чем тот успел накинуть крюк. Три раза крюк падал мимо. Шофер ругался: «О, чтоб тебе!..»

Карл Коземунд добрался до правого уха. Это было наиболее уязвимое место. Он натянул кожу и... как всегда, порезался. Жена уже стояла рядом со старой тряпкой в руках, чтобы не пачкать полотенца. Старая тряпка была спинкой от полосатой верхней рубашки. «Воротничок у нее был пристежной», — промелькнул обрывок воспоминания в мозгу Карла. До пояса он был обнажен и сейчас растопырил ноги, потому что штаны выказывали тенденцию соскользнуть. Смывая мыло, он дул выпяченными губами на струю, бежавшую из крана. Матчи уже подавала ему другую тряпку — обтереть бритву. Поплевав на узкую зазубренную полоску, оторванную от края газеты, господин Коземунд остановил кровь, текшую из пореза. На кухонном шкафчике лежали ключ от квартиры, целлулоидная обложка и в ней сезонный трамвайный билет, носовой платок в зеленую клетку и дешевая никелевая зажигалка. И еще карманная гребенка, которую Карл тщательно очистил над помойным ведром, прежде чем рассовать все по карманам.

— К черту!

Перед домом стояла темно-синяя машина торговца круглым лесом Диммера. На левом заднем крыле была вмятина, и сквозь ободравшийся лак просвечивала коричневая шпаклевка.

Быстро и решительно ступая кривыми, как у мексиканского ковбоя, ногами, шагала на крытый рынок доблестная фрау Кестл. Она была обута в высокие шнурованные башмаки, а так как ноги ее напоминали скобки, то с наружной стороны башмаки были сильно стоптаны. Сейчас из ее улиточьей прически выпала длинная шпилька. Но она этого не заметила, и кончик ее заплесневелой косы свесился на воротник дешевого грубошерстного пальто. Сегодня пришли накладные на двадцать вагонов помидоров. Ее серая клеенчатая сумка была уже выложена пергаментной бумагой — для бракованного товара. Из мастерской обойщика Гиммельрейха доносилось дробное постукивание: фрау Кестл прислушалась, наступила на круглый камешек, и нога у нее подвернулась. Сначала она испугалась, не подсмотрел ли кто-нибудь ее неловкость, потом вдруг смутилась, покраснела и захромала. У забора она остановилась и подождала, пока пройдет острая боль. Вот тебе и раз — опоздала к разгрузке!

Время подошло к десяти часам. Во дворе играл ребенок. Худенькая, всегда потная Гертруда Цирфус. Она играла одна. На выступе зарешеченного окошка погреба лежали семь каштановых листьев с семью маленькими камушками. Гертруда готовила ужин для семи гномов. И на добавку положила каждому еще по кусочку спички. Затем тихонько сказала: «Нынче жарю, завтра парю».

Рубашка, вывешенная для просушки из окна первого этажа, махнула рукавами по голове девочки. Из прачечной вырвались клубы пара. Фрау Блетш кипятила мужние спецовки. Остаток картофельного салата шлепнулся во двор из окна третьего этажа.

Дело рук вдовы Штоль, старой неряхи. Она хотела швырнуть салат через забор в садик, но плохо прицелилась. Теперь бледная девочка проговорила: «Белоснежка с розочкой! Как жениха — да ножичком!»

Мышь с глазами, как черные бусинки, высунула голову из норки, посмотрела сначала налево, потом направо, как при переходе улицы, пискнула какое-то предостережение и скрылась с быстротою молнии. Окна, выходящие во двор, были растворены. Будильник нудно рубил время на одинаковые куски. На терке терли картошку, тарахтела кофейная мельница. Перед кухонной дверью «Старых времен» лежала такса-ублюдок Иерихо и раскрывала пасть, ловя синюю муху, только что стартовавшую со шницеля на кухонном столе. Но Иерихо не удалось ее поймать, он был слишком ленив. Тогда его собачий взор обратился горе. Дело в том, что на четвертом этаже фрейлейн Сидония Душке открыла окно и совсем недурно запела: «О смуглый мой цыган» и, немного погодя: «Нет, то была не страсть!»

Гертруда уселась на истоптанную землю. Девочка уже несколько раз нажимала пальцем на камушек, торчавший из штукатурки, как на звонок. Но семь гномов все не шли ужинать. Капли пота, всегда выступавшие на висках Гертруды, стали совсем холодными. Из подворотни страшно дуло. Тут фрау Цирфус перегнулась через балконную решетку и крикнула:

— Встань сейчас же, говорят тебе!

Гертруда поднялась и своими маленькими ручками отряхнула сзади юбку от пыли. Ее мать прошла обратно в кухню, подлила еще немного воды в тесто для блинчиков и стала его взбалтывать. Рядом с миской лежала реклама торгового дома Гутман, которую она читала, продолжая взбалтывать тесто, и при этом шевелила губами. А Гертруда, обиженная, принялась убирать ужин гномов. Один из маленьких камушков она взяла в рот. Он был теплый и совершенно безвкусный.

Во дворе появился Балтазар Гиммельрейх. Шея его была укутана старым отцовским кашне, словно труба парового отопления, давшая течь. Он молча уселся рядом с Гертрудой, которая, впрочем, теперь стояла. Вилкой от солдатского складного прибора он рисовал таинственные треугольники на темной и мягкой, как хлеб, дворовой земле. Гертруда задумчиво наблюдала за ним. В рамке кухонной двери возникла трактирщица. Балтазар тут же вскочил и побежал к ней. Несколько месяцев назад он получил от нее в подарок кусочек колбасы, не доеденный каким-то посетителем.

Хозяйка и на этот раз сказала:

— А ну-ка, открой свой ротишко, посмотрю, что там делают зубки.

Балтазар обнажил розовые челюсти, и трактирщица потрогала указательным пальцем верхний клык, уже сильно шатавшийся. Но колбасы не дала. Мальчонка еще постоял возле нее, очень разочарованный, покуда не позабыл, зачем он здесь стоит.

В восторге шлепая босыми ногами, во двор выскочили из радостно приоткрывшейся двери его два брата, Мельхиор и Каспар. Они оба получили по горячей картофелине, которую перебрасывали из руки в руку. Каспар было откусил от нее, простонал «а-аа!», но, впрочем, горячего куска не выплюнул, а, раскрыв рот, стал двигать его языком из стороны в сторону, покуда, кашляя, не отправил в ужаснувшийся пищевод. Мельхиор глупо смеялся и ждал. Тут подоспел Балтазар, держа наготове свой солдатский прибор. Но братья ничего ему не дали, а Каспар еще отнял вилку. Младший братишка заревел в голос и с помощью слез принялся размазывать грязь, засевшую у него под ногтями, по всей физиономии. Затем он плюнул в спину величаво равнодушного брата и стал ступенька за ступенькой карабкаться на четвертый этаж в родительскую квартиру. Матушка Гиммельрейх услыхала его шаги и разломила пополам большую картофелину, чтобы она остыла для малыша. Лени, с ногою в железной шине, помогала матери чистить картошку. Эльфрида, старшая, отправилась на кладбищенскую лужайку за кормом для кролика. В престольный праздник предстояло заклание большого самца.

Иногда Леонарду удавалось, задержав дыхание, сосчитать до ста семидесяти, так он в этом деле понаторел. Сейчас ему опять понадобилось это с превеликим трудом добытое уменье: он целился в воробья. Его друг, Биви Леер, ушел с матерью в город, она обещала ему купить сандалии на деревянной подошве, и дал Лео на подержание свое пневматическое ружье и три пули. Две из них он уже выстрелил в воробья, который сидел на туберкулезной бузине и даже не повернул головы, когда Лео спустил курок. Мальчонка притащил табурет из темной кухни и поставил на балконе. Потом опустился на одно колено позади него и локтем уперся в сиденье. Настурции, неистово разросшиеся в ящиках, служили ему отличным укрытием. Третья пуля была уже в стволе, и на балконе царила бездыханная тишь, когда Леонард взял наконец на мушку грудку воробья.