что Наци, обычно весьма молчаливый, так кричит сегодня. А Наци Кестл уже оглядывался в поисках другого статиста, и даже Лео, державший жердину, пробурчал:

Лучше поиграем во что-нибудь другое.

Но Наци уже тянул Балтазара за штанишки к котлу и, обернувшись к остальным, объявил:

Последний акт!

Затем он разъяснил вновь возгоревшимся борцам за свободу историю с яблоком. Но вот беда, они съели уже все шесть, и даже Лео свое червивое. Но Наци немедленно нашел выход из положения. Прежде всего он поставил Балтазара, сияющего оттого, что ему позволено играть с большими, вплотную к стенке котла и положил ему руки по швам.

Так и стой, и не смей шевелиться, потому что ты сын Вильгельма Телля.

Для проверки он два раза зашипел за его спиной: «П-ш-ш! П-ш-ш!», но тот стоял как вкопанный. Тогда он скомкал свой носовой платок, положил его на голову малышу и подсказал ему реплику:

Стреляй же, отец, вот яблоко.

При этом Балтазар должен был показать на свою бритую голову, впрочем, довольно иглистую, так как был уже четверг.

Пять шагов отмерил Биви. Он знал свою роль. Потом обернулся и натянул лук. Лук был сделан из шести полых спиц от дамского зонтика. Стрелы — из камыша, и на каждой был наконечник длиною в два сантиметра из веточки золотушной бузины, росшей во дворе.

Вот яблоко! — сказал Балтазар, доверчиво и радостно глядя на лучника. Тот выстрелил ему прямо в левый глаз.

Еще две секунды мальчонка стоял неподвижно, храбро уставившись вперед неповрежденным глазом и держа руки по швам, как ему было приказано. Затем он страшно закричал. Лео выпустил жердину из рук, она стукнула по голове Каспара, а Рупп меньшой, мгновенно схватив упавший носовой платок, прижал его к отчаянно разверзтому рту несчастного и взмолился:

Тише, тише, бога ради, тише!

Биви Леер сначала сделал три прыжка в сторону. Но тут же повернул обратно и через потрясенный полукруг прошел к ревущему Балтазару. Глаз был закрыт.

Лео и Каспар так крепко подхватили малыша под мышки, что на бегу он едва касался травы ногами. Биви, злосчастный лучник, бежал сзади, неся носовой платок, и в животе у него что-то сжималось от ужаса. Каждый шаг исторгал у него из глотки короткий бессознательный всхлип. Перед домом никого не было. Балтазар все еще кричал, теперь уже однозвучно и через нос. Один из мальчуганов позвонил у двери Лееров.

Когда мать отворила, Биви упал на колени, схватился за ее голубой передник, на нем были еще тонкие белые полоски, и заскулил: «Мама, мама, мама». Лео рассказал, что произошло, и у Цирфусов открылась дверь. Вдова стояла на пороге с газовой горелкой в руках. Она услыхала последние слова и пробормотала:

Иисус, Мария и Иосиф!

Цента Леер в полном ошалении смочила зеленую тряпку и стала обтирать ею глаз малыша. Он лежал на кушетке. Биви и Лео единственные, кто пришли с ним, плакали. Фрау Цента Леер, окончательно потеряв голову, выбила два яйца на сковородку, взболтала их с молоком, выложила на блюдце и с чайной ложечки попыталась накормить Балтазара. Первую ложку маленький Гиммельрейх и вправду проглотил, но затем снова стал кричать. Тряпка уже сделалась совсем теплой, когда в дверь позвонили. Это была фрау Гиммельрейх.

Она громко крикнула:

О, святая матерь Анна!

Она взяла своего мальчика с кушетки и прижала его бритую пылающую голову к своей худосочной доброй груди. Фрау Леер побежала в «Старые времена», и трактирщица, выслушав ее сбивчивый рассказ, позвонила в скорую помощь. Глаз вспух до колоссальных размеров. Когда двое мужчин в серых непромокаемых плащах втискивали в машину обойщикова сынишку, чтобы отвезти в глазную клинику, весь дом уже собрался под четырьмя вязами. Все говорили наперебой. Папаша Гиммельрейх был бледен и бессмысленно теребил свои бакенбарды, словно намереваясь вырвать их с корнем. Марилли Коземунд тоже стояла там. И глаза у нее были огромные.

Незадолго до возвращения господина Леера из конторы его жена отнесла жене обойщика еще вполне хорошее пальто «под каракуль». И сказала Гиммельрейхше:

Возьмите, пожалуйста, возьмите!

Фрау Гиммельрейх взяла и сквозь слезы проговорила:

Дай вам бог здоровья!

Биви Лееру было приказано принести кухонную табуретку. Два раза в жизни получал он такой приказ, и оба раза перед поркой. Инспектор Леер отдавал себе отчет в полной бессмысленности этой экзекуции, но сек сына, покуда тот чуть богу душу не отдал. После порки, которую мама Леер, с плачем, но отнюдь не убедительно, пыталась прервать, господин Леер приговорил Биви еще к неделе домашнего ареста. На следующий день Биви с помощью столовой ложки и через посредство канализационной трубы сигнализировал об этом наверх, Леонарду. Тот в свою очередь уже получил от бабушки несколько солидных ударов половником. Он принял их, не поморщась, в углу дивана.

В школе по приказу учителя Форстера Вильгельм Леер был высечен вторично. Получил еще десяток «горяченьких».

Двадцать шесть дней спустя малыш Балтазар вернулся из глазной больницы. Глаз у него был и даже вид имел сравнительно недурной. Но вот сетчатка была разрушена, и он ничего им не видел. Глазное яблоко возле зрачка было все в прожилках, как мрамор. Учитель Форстер еще долго рассказывал своим ученикам в разных классах историю Вильгельма Телля. При этом он выразительно подчеркивал, что великий патриот стрелял из арбалета по яблоку, а отнюдь не из лука по носовому платку, как в случае маленького Балтазара. И еще советовал мальчикам вдохновляться примером Телля, но ни в коем случае ему не подражать.