Нефертити уставилась куда-то вдаль, за пруд, как будто могла отсюда разглядеть Фивы.

— Если у меня не будет мальчика, у Небнефера окажется предостаточно времени, чтобы заручиться поддержкой.

— Ему же всего четыре месяца!

— Ему не вечно будет четыре месяца. — Она подалась вперед. — Ты поможешь мне, ведь правда? Ты будешь со мной, когда подойдет срок. И будешь молиться богине, чтобы это был мальчик.

Я рассмеялась — и осеклась, увидев ее лицо.

— Но с чего вдруг богиня станет слушать меня?

— Потому что ты честная, — ответила Нефертити. — А я… я не такая, как ты.

Нефертити ходила по дворцу, держа руку на животе, и никто не смел даже заикнуться о четырехмесячном царевиче, которого Кийя кормила грудью в Большом зале, хотя все его видели. Царевич был очаровательным малышом, невзирая на то что мать его была кислой, как лимон. Аменхотеп то и дело поддерживал Нефертити, постоянно помогал ей взобраться на колесницу и даже на трон. Он трясся над ней и восхвалял растущего в ее чреве ребенка — и при этом полностью игнорировал уже рожденного.

В месяце мехире Аменхотеп объявил в официальных свитках и написал на общественных зданиях, что в Мемфисе господствует бог Атон. Повсюду разослали указания, повелевающие египтянам склониться перед жрецами Атона, как прежде они склонялись перед жрецами Амона.

Ибо Атон обнимает Египет. Он всемогущ.

Он — прекраснейший. Всезнающий и всеведающий.

Свиток не заканчивался словом «Амон». Такого еще не бывало в Египте — чтобы официальный свиток не заканчивался словом «Амон». Но отныне заканчиваться не будет — в Мемфисе.

Отец положил свиток на колени.

— Это богохульство, и Старший о нем узнает! Он будет очень недоволен.

Отец сердито посмотрел на мою сестру. Нефертити пожала плечами. Она не съежилась под отцовским взглядом, как сделала бы я на ее месте.

— Богохульство — это то, что считает богохульством фараон, — отозвалась она.

— Но твой муж не единственный фараон! — Отец встал и швырнул свиток в жаровню. — Старший все еще жив. И попомни мое слово, Нефертити: если твой муж не будет осторожен, не удивляйся, когда моя сестра подошлет к нему убийц.

Я прикрыла рот ладонью, а Нефертити побелела.

— Аменхотеп уже носит корону! Она не сделает этого!

Отец ничего на это не ответил.

— Ты этого не допустишь!

— Дело зашло слишком далеко.

— Но я ношу его ребенка!

Отец приблизился к ней.

— Слушай меня, и слушай внимательно. Покушение более чем возможно. Убедитесь, что люди, которых вы наняли вас защищать, готовы умереть за вас.

В лице Нефертити не осталось ни кровинки.

— Ты должен ее остановить! Она твоя сестра! — воскликнула она.

— Она еще и царица Египта, а я всего лишь визирь.

Вид у Нефертити сделался больной.

— Но ты же защитишь меня, правда?

Отец промолчал.

— Правда? — прошептала Нефертити.

Она выглядела сейчас такой маленькой и испуганной, что мне захотелось подбежать и обнять ее.

Отец прикрыл глаза.

— Конечно, я буду тебя защищать.

— А моего ребенка? А Аменхотепа?

— Этого я обещать не могу. Ты должна сдержать его. Найди способ. Иначе моей защиты не хватит.

Мы жили, словно коты: обнюхивали еду, прежде чем приступить к трапезе, хотя ее перед этим пробовали слуги, и по ночам держали ушки на макушке, прислушиваясь, не появился ли кто чужой. Ипу начала беспокоиться о моем здоровье:

— Ты всю ночь ворочаешься. Это не идет тебе на пользу, госпожа.

— До меня дошли тревожные вести, Ипу.

Ипу перестала складывать постельное белье и посмотрела на меня.

— Плохие новости?

— Да, — созналась я, подсунув руки под себя. — Ты мне скажешь, если по дворцу пойдут разговоры?

Ямочки исчезли со щек Ипу.

— Какие именно разговоры, госпожа?

— Об убийстве.

Ипу отпрянула.

— Это не так уж поразительно, — прошептала я. — Аменхотеп обзавелся врагами. Но ты ведь скажешь мне, если что-нибудь услышишь, правда?

— Конечно, — заверила меня Ипу, и я поняла по ее лицу, что она говорит серьезно.