Это было правдой. Пока Роман поднимался по лестнице, Лола трижды успела повторить про себя эту фразу.

Потом она встала и, поморщившись от боли между ногами, тоже пошла наверх, к себе в комнату. Ей хотелось вырваться из этих стен как можно скорее, но еще больше хотелось помыться и переодеться.

Когда через полчаса она попыталась заглянуть в спальню к Роману, чтобы убедиться, что он спит, у нее за спиной, как призрак, неожиданно возник Семен.

— Тебе туда зачем? — сказал он, кладя руку ей на плечо.

— Трахаться, — дернув плечом, чтобы сбросить его руку, ответила Лола.

— Потерпишь. Спит, будить не велено. А трахаться что, в куртке собралась? — прищурился он.

— Такая у меня эротическая фантазия.

— Ты мне эти фантазии брось, — с угрозой в голосе произнес Семен. — Куда намылилась?

— Еще одно слово, — процедила Лола, — и я тебя убью. Думаешь, барину пожалуюсь? Убью. Отравлю азиатским ядом. Понял?

— Ну ладно, ладно, — примирительно пробормотал он. — Сразу «отравлю»… Должен же я знать, где тебя искать, если вдруг Алексеичу понадобишься. Так-то ты не блядь вроде — честная давалка. Езжай себе, раз приспичило. К Бинке небось?

— Да, — нехотя ответила Лола.

— Сказать Кольке, чтоб отвез?

— Сама доеду.

Ее перестало трясти, только когда она выехала из ворот на дорогу к Жуковке. Можно было сколько угодно повторять себе, что ничего особенного не произошло, что он всегда был с нею такой, что ей в общем-то и нет никакого дела до того, какой он с нею, потому что он ей никто, как охранник Семен или водитель Николай, — но что-то у нее внутри вздрагивало и ныло. Слишком живо, слишком больно. Как будто она протискивалась сквозь узкий просвет в колючих зарослях, и, вздрагивая от бесконечных уколов, не понимала: куда протискивается, зачем? И только из-за какого-то самой себе непонятного упрямства продолжала этот свой бесцельный и мучительный прорыв.

Бина встретила ее уже в домашнем — в широких, расшитых золотой нитью шароварах и в длинной узорчатой косоворотке.

— Дрыхнет? — спросила она. — Ладно, Лолка, не переживай. Мужики все хамье, чего от них другого ждать? Или совсем их на хер послать, как я, или уж… Ну сама подумай: сколько ты их за год перевидала — не в гареме же Кобольд тебя держит, таскает же за собой — хоть один получше попадался?

— Я получше не присматривала.

Все-таки вид у нее, наверное, был смятенный, раз Бина сразу принялась ее успокаивать.

— Которые получше, все женатые и на тебя не клюнут. А если клюнут, так, значит, никакие они не получше, а обычное дерьмо. Такое же, как все остальные.

— Почему это на меня только дерьмо может клюнуть? — улыбнулась Лола.

Бинина бесцеремонность успокаивала гораздо лучше, чем любые увещевания.

— Выпьем — скажу, — пообещала та. — А то у тебя, глянь, ручонки-то до сих пор гуляют. Вискаря или так, винчика?

— Что и тебе.

— Что и мне — с этим ты поосторожнее, — хмыкнула Бина. — А то сопьешься, пожалуй. А тебе рановато еще.

Лола все-таки выпила виски. Спиться она не боялась, а расслабиться хотелось резко и сразу, как не получилось бы от вина.

Она любила Бинин дом — старую дачу, не тронутую дизайном. Только бильярдная была устроена сравнительно недавно и по последнему слову, все остальное напоминало о временах, когда хозяином дачи был покойный Бинин отец, получивший ее за какие-то секретные научные заслуги.

Они сидели в просторной гостиной на первом этаже. Диван и кресла были застелены потертыми персидскими коврами. Ковры были старые, как все в этом доме, но при этом совершенно не казалось, будто все здесь присыпано тусклой пылью, как страусиные перья на авангардных платьях. Наоборот, видно было, что каждый предмет знал множество прикосновений — ласковых, сердитых, страстных, печальных, и обязательно живых. Бутылка с виски стояла на ломберном столике, в углы которого были вделаны медные блюдечки с вычеканенными на них монетками. За столиком давно уже не играли в карты, но он все равно был живой, как и все в этом доме.

— Я музыку поставлю? — спросила Бина. — Фадо. Слышала когда-нибудь?

— Не-а, — покачала головой Лола. — А что это, фадо?

— А страдания, — усмехнулась Бина. — Португальские жестокие романсы. Естественно, про любовь. Безоглядную и невозвратную.

Музыка, разлившаяся по комнате, действительно дышала безоглядностью и невозвратностью. Лола вспомнила, как запускала с папой самодельных воздушных змеев, как над горами за домом плыли по зеленому вечернему небу человеческие лица, которые они с папой на этих змеях нарисовали, — и сердце у нее сжалось. Хотя, конечно, томительный женский голос пел на непонятном языке совсем не про это.

— Почему на тебя только дерьмо может клюнуть? — повторила Бина, глядя, как, торопливо выпив, Лола морщится от резкого запаха виски. — Не обидишься?

— Не обижусь. Уж если на Кобольда не обижаюсь…

— И правильно, — кивнула Бина. — На обиженных воду возят. А на тебе хрена провезешь. А дерьмо клюет, потому что красивая ты слишком. Даже не то что красивая, а…

— Дорогостоящая, — вспомнила Лола. — Ты уже говорила.

— И это тоже. Но ты еще, знаешь… Ну, бывают бабы — только глянешь на нее, сразу понятно: на такой не женятся, с такой детей не заводят, такую только все мужики хотят, а некоторые имеют. Которым она сама даст или которые подсуетиться успеют, пока она не опомнилась. Вот как Кобольд с тобой. Обиделась? — спросила она, заметив, что по Лолиному лицу мелькнула тень.