Девочка сидела на корточках под раскидистым тутовым деревом. Увидев Елену, она вскочила и, сперва отрицательно помотав головой, потом все-таки пошла за ней. Войдя в комнату, она остановилась у двери, не решаясь пройти дальше. Василий только теперь разглядел ее. Не то чтобы она была красавицей — слишком уж настороженным и даже почему-то суровым было ее лицо, — но все-таки внешность у нее была из тех, которые обращают на себя внимание. Главным образом из-за выразительных черных глаз — больших и длинных, как неочищенный миндаль. Только глаза и виднелись из-под пестрого платка, в который она была замотана, да поверх мужского ватного халата спускались ниже колен две толстые косы.

— Надо поужинать, Манзура, — сказала Елена. — И Василия Константиновича не бойся, пожалуйста. Как ей тебя называть? — засмеялась она, обернувшись к Василию. — По имени она постесняется, а отчества не выговорит. Она по-русски пять с половиной слов пока что знает. Но вообще-то девочка очень сообразительная.

— А тебя она как называет?

— Люша-апа. Старшая сестра, значит.

— Ну, меня пусть тогда Василий-ака называет. Не ата же ей меня звать!

«Ака» означало старший брат, а «ата» — отец. Эти обиходные слова Василий знал, да он и вообще уже понимал немного по-таджикски, а Елена и вовсе говорила без затруднений: наверное, научилась у отца.

Манзура присела к столу — видно было, что ей непривычно сидеть на стуле, — и взяла с тарелки немного изюма.

— Мясо, мясо ешь, — сказала Елена. — И лепешку маслом намазывай.

Мяса — вяленой баранины — девочка проглотила крошечный кусочек, а сливочное масло намазала на лепешку таким слоем, что показалось, будто лепешка просто чуть-чуть мокрая.

— Ну что с ней делать? — вздохнула Елена. — Запугана, забита, смотреть невозможно. Боится, если будет много есть, я ее выгоню. Отец же выгнал, не говоря уж про мужа — тот вообще калым обратно потребовал. Муж ее до свадьбы изнасиловал, — объяснила она. — Ей тогда двенадцать лет было. И жениться не собирался: у них, если до свадьбы порчена, неважно кем, то уже не женятся, — зло усмехнулась она. — Но отец ее умный оказался. Его сын, Манзуры старший брат, на сестре того, который изнасиловал, женат. Отец и сказал: раз он на твоей сестре не женится, ты свою жену — его, значит, сестру — из дому выгоняй вместе с ребенком.

— Как это? — не понял Василий. — А сестра, то есть жена, при чем?

— Да вот так. Жена ни при чем, но выгнал ее супруг за милую душу, в чем была. С грудным ребенком, как папаша велел. Никто, между прочим, и не удивился. Родственники посовещались и решили, что выгоднее того мерзавца на Манзуре женить, чем его выгнанную сестру с ребенком кормить. Такая вот семейная идиллия. Ну, а уж когда она в больницу попала!.. — Елена махнула рукой. — Родить не смогла, на животе шрам, доктор ее голую видел, когда резал… Хорошо, что только в дом не пустили, могли и убить.

Пока Елена рассказывала все это оторопевшему Василию, девочка встала и, подойдя к ней поближе, что-то проговорила.

— Не выдумывай, Манзура, — сказала Елена. — Куда это ты пойдешь на ночь глядя?

Но та отрицательно покачала головой, еще что-то быстро пробормотала по-таджикски и выскочила из комнаты.

— Куда она? — спросил Василий.

— Сказала, у соседей переночует, — пожала плечами Елена. — Она с их дочками в лянгу играла, пока нас ждала, и те ее позвали ночевать.

Кажется, Манзура в самом деле играла в лянгу — подбрасывала ногой обрывок бараньей шкуры — вместе с другими девочками, пока ждала во дворе; теперь Василий вспомнил, что мельком видел это в окно. Или просто ему хотелось так думать? При мысли о том, что они с Еленой могут так и не остаться до утра вдвоем, его охватывало отчаяние. И ему совсем не хотелось переживать о девочке с длинными суровыми глазами.

— Машина утром будет, — сказала Елена, глядя в окно на убегающую Манзуру. И, не оборачиваясь, добавила почти неслышно: — Иди ко мне, родной мой…

— Но почему, Лена, почему? — Василий слышал свой голос словно со стороны и чувствовал отвращение от того, как жалко, как беспомощно звучит его голос. — Ты же сама говорила, что это дикость средневековая — ну, про Манзуру — и сама же… Зачем тебе к нему возвращаться, кто он тебе? Как будто он за тебя калым заплатил! — Эти, совсем уж глупые, слова вырвались у него с особенным отчаянием.

— Калым? — усмехнулась Елена. — Можно считать, что так. Васенька, не будем об этом говорить, а? Одна ночь у нас с тобой, и ведь светает уже…

— Да почему же одна? — выдохнул он, притягивая ее к себе. Не сопротивляясь, Елена сразу же подалась к нему, уткнулась лбом ему под горло и поцеловала в грудь, в твердую ее середину. — Лена, мне жить не хочется, как подумаю, что ты… Я завтра комнату сниму, то есть сегодня уже, а потом, может, мне от работы дадут. Или сразу на фронт отпустят! — Он сам не заметил, как вырвалось то, что гвоздем сидело у него в голове постоянно. — И мы тогда с тобой вместе можем уйти, ты же врач, помнишь, тоже хотела?.. Что ты? — спросил он, заметив улыбку, мелькнувшую в ее глазах.

— Ничего, просто… Чище тебя я не знаю человека. — Она провела пальцами по его лбу, легко коснулась ресниц. — Другой бы Париж и бриллианты обещал, а ты — на фронт.

— Но я же не могу — Париж… — растерянно пробормотал Василий.

— А мне и не надо. Париж! Да я, если бы с тобой, в погребе без света готова всю жизнь просидеть, у тебя вон огонечки золотые в глазах так и сияют, всю ты мне душу растревожил!

— Никуда я тебя не отпущу, — сказал он. — Как хочешь, Лена — никуда. Медикаменты Манзура отвезет, а ты…