Она рассказывала, Василий кивал, но на самом деле не понимал, о чем она рассказывает, и не видел девочку, которая стояла рядом.

— Ты… прямо сейчас уезжаешь? — с трудом выговорил он. Секунды уже пульсировали у него в голове, отсчитывая, сколько еще можно будет смотреть на нее, говорить с нею и… И он лихорадочно раздумывал, куда можно пойти — сейчас, немедленно; все его тело тряслось, как под электрическим током.

— Завтра, — сказала Елена. — Мы теперь как в крепости — снег уже лег. А медикаментов на прииск не завезли. У нас ведь там вообще врач не положен. Охранников, случись что, в Калаихум отвезут, а зэков зачем лечить — проще новых нагнать.

Теперь она говорила совсем по-другому, резко и жестко, но и в первых ее словах, про ожидание встречи, и в этих — была вся она, и всю ее он любил больше жизни.

Только теперь Василий заметил, что и Елена, и девочка держат в руках какие-то мешки. То есть Елена уже ничего не держала, ее рука лежала у него на плече, а девочка стояла в сторонке и смотрела исподлобья, одновременно на Василия и на мешки.

— Проводишь нас? — спросила Елена.

Василий взял мешки, стоявшие у ее ног, и они медленно пошли рядом по улице. Манзура шла за ними, и ее шаги были тише, чем шелест сухих листьев у них над головами.

— Тебе пора?

Елена подняла голову от его плеча. В полумраке комнаты ее лицо было видно так отчетливо, что Василию казалось, свет исходит от ее серебряных волос. Он коснулся их ладонью — теперь показалось, что и ладонь засветилась от этого прикосновения, — и снова прижал ее голову к своему плечу.

— Нет. Вера Андреевна скоро вернется?

— Она сегодня не вернется. — В Еленином голосе послышалось легкое смущение. — Она у родственников останется ночевать. А ты должен вернуться… куда-нибудь?

— Куда бы? — улыбнулся он.

— Ну, я не знаю… Ведь у тебя могут быть дела, или… Или ты, может быть, женился.

— Нет. Я не женился.

Это предположение показалось ему таким смешным, что он снова не сдержал улыбку. И, приподнявшись на локте, поцеловал ее плечо, которое светилось так же, как и волосы — изнутри, серебряно. Вся она светилась изнутри, и ему хотелось раствориться в этом свете.

— Надо Манзуру позвать, — сказала Елена. — Она замерзла, наверное. И голодная.

Он и забыл уже про девочку, которая шла за ними, как тень, до самого дома и даже, кажется, поднялась в комнату, а потом куда-то пропала.

— Она разве здесь? — удивился он.

— Ну а где же? — Елена улыбнулась. — Во дворе под деревом сидит. Надо ее позвать.

— Подожди еще чуть-чуть, а? — попросил он. — Потом… позовем…

Он и так еле дождался минуты, когда хозяйка комнаты выпила последнюю пиалу чая и сказала:

— Я племянницу проведаю, Люша. Можно, сахару для нее возьму?

— Зачем вы спрашиваете, Вера Андреевна? — тихо сказала Елена.

— Теперь нельзя не спрашивать, — спокойно ответила та. — Много воды утекло. Мы все переменились.

Она ушла, и еще долго после ее ухода Василий чувствовал, как вздрагивают Еленины плечи под его руками, как напряжено все ее тело и какая она вся чужая, настороженная.

— Я не переменился, — шепнул он ей в висок. — Лена, совсем не переменился. Я тебя люблю.

И тут она наконец прильнула к нему, обхватила за шею и стала его целовать — горячо, исступленно, не в губы, а куда-то под горло, в пуговицы рубашки. Он сам нашел губами ее губы и сам раздел ее — после первого порыва она вдруг как-то обмякла, стала неподвижна, но подчинялась каждому его движению и позволяла делать с собою все, что он хотел. На этот раз она совсем ему не помогала, и сначала ему даже казалось, что он ей совершенно безразличен. Но с каждым его движением это безразличие спадало с нее, как тягостная оболочка, и через несколько минут Василий уже чувствовал, что ее желание становится таким же сильным, как его, что уже непонятно, кто кому отвечает, а просто их тела, переплетенные на узком, застеленном рваной курпачой топчане, становятся одним телом, и это их общее тело никогда уже не будет существовать в виде двух раздельных, разделенных.

Конечно, ему не хотелось звать со двора девочку и садиться за стол — там белел колотый сахар, и горкой лежали лепешки, и была другая какая-то еда, — а хотелось еще хоть раз повторить это невозможное, неизбывное, долгожданное счастьелолного с нею слияния, а лучше бы повторять его бесконечно!

К тому же он знал, он чувствовал, что во второй раз это и не будет повторением, что все будет совсем по-новому и опять как в первый раз. Он знал это у себя внутри, знал как-то не умом — и не ошибся, когда это произошло наяву и снова. На этот раз Елена с самого начала так сильно, так откровенно хотела его, так не скрывала своего желания, что теперь уже сам он подчинялся каждому ее движению, и были мгновения, в которые он вообще не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, да это было в те мгновенья и не нужно, потому что она все делала с ним сама: целовала его в губы до сладкой боли, потом зубами прихватывала подбородок, потом касалась губами груди, живота, вела по нему языком, все ниже, все горячее, а потом дышала уже совсем внизу, и все, что с ним при этом происходило, — происходило уже за тем пределом, где он еще мог хоть что-то осознавать… И если бы это не кончалось никогда!

Но кончилось и это, и снова они лежали рядом, снова он прижимал ее голову к своему плечу, а она терлась о его плечо то носом, то щекой.

— Васенька, я схожу за ней все-таки, а? — сказала Елена. — Девочка не виновата же, что мы с тобой друг от друга оторваться не можем.

— Ну да. — Он смущенно взглянул в ее сияющие, расчерченные прямыми лучами глаза. — Сходи, конечно. Я сейчас оденусь.

Одеваясь, он смотрел в окно: ему хотелось видеть ее каждую минуту, хотя бы издалека, если уж невозможно каждую минуту видеть ее рядом. Елена спустилась во двор по открытой деревянной лестнице. Комната ее знакомой находилась на втором этаже, а весь этот дом, которым двор был окружен с трех сторон, напоминал улей: так много в нем жило людей, в основном эвакуированных.