— Пожалуй, имеет... так сказать, — ответил Пауко, который мыл кастрюлю с длинной ручкой. — Но он ушел вместе с вашим другом.

— А вы почему остались? — спросил Джон-Том.

— Неужели вы думаете, что мы можем нарушить приказ остаться? — печально заметил Караукул.

Джон-Том мысленно махнул рукой и потянулся к дуаре, аккуратно положенной на относительно сухой плоский камень. Он был по горло сыт и принцессами, и их проблемами.

— Хотите косметики? Будет вам косметика! А ну, отойдите в сторонку!

Они отошли. В глазах — смесь ожидания и волнения.

Кусочки старых песен без особых затруднений укладывались в новую с помощью импровизированных лирических связок. Половина известных ему рок-мелодий обязательно как-то затрагивала внешний облик. Он пел, а вокруг порхали в экстазе ноты-сиротки.

Дуара заразилась от него неистовством и прямо-таки вибрировала. Впервые на веку Джон-Тома из межпространственного инструмента вырывался не монохромный, а многоцветный свет. Он полыхал во все стороны, окутывал верещавших принцесс, обвивался вокруг них множеством сияющих змей. Солдаты кинулись в укрытие, кастрюля с длинной ручкой грянулась о камни — Пауко отшвырнул ее, обратясь в паническое бегство. Только облачку аккордов музыка и пение пришлись по нраву, и оно скромно аккомпанировало рвущимся из дуары потокам ослепительного сияния.

Джон-Том, изо всех сил стараясь удержать брыкающийся инструмент, вдруг спохватился: а не лучше ли подождать, пока дуара успокоится? Но было слишком поздно. Он разбудил волшебство, и оно рвалось наружу во всю мощь. Свет был такой яркий, что Джон-Том видел лишь очертания принцесс.

В перезвон аккордов и мельтешение пестрых огней вторгся смех Сешенше:

— Щекотно!

— И зябко! — добавила откуда-то неподалеку Алеукауна.

Не прерываясь даже на миг и не зная, насколько он преуспел, Джон-Том решил, что чаропесенку пора закруглять. Выдав наспех сочиненный, сырой куплет, он оставил струны в покое. Корчившиеся завитки света в ответ порхнули радостным фейерверком и осыпались кратким, но плотным душем лучащихся конфетти. Они плавились, и просачивались в сырую почву, и заставляли кочковатое болото искрить и полыхать, словно грандиозная ярмарка.

Когда растаяли краски, Джон-Том увидел принцесс — они стояли во всей своей новообретенной красоте. Визг и ахи сменились хихиканьем и плохо подавляемыми улыбками.

— Над чем это ты с-смеешься? — с ухмылкой обратилась Сешенше к Квиквелле.

Муравьедка ответила, облизнувшись:

— Я не уверена, что тебе идет мех в фиолетовый и розовый горошек. И разве это колечко не смотрелось бы лучше в ухе, чем в носу?

Рысь скосила глаза к переносице и обеими лапами дотронулась до морды, с которой теперь свисал тяжелый золотой обруч.

— Ай! Откуда оно взялось? Я в жизни ничего такого не нос-сила! И не с-собираюс-сь!

Она резко повернулась к Джон-Тому.

— А что плохого в кольце для носа? — Ансибетта изучала новое убранство рыси. — По-моему, оно твой облик не портит.

— Как твой не портит татуировка?

Умаджи протянула лапу в сторону блондинки.

— Татуировка? Что за тату... Клянусь маткой моей прабабушки! — Ансибетта подхватила шелковую юбку и принялась неистово тереть кожу на правой руке. — Не сходит! Она вообще сотрется когда-нибудь?

Джон-Том предусмотрительно отступил. Наверное, Ансибетта расстроилась бы меньше, если бы роскошный цветной узор не покрывал все ее тело — от темени до пальцев ног. Ему самому результат чаропения показался вполне элегантным — настоящее произведение искусства. Но при ближайшем рассмотрении он заметил два-три фрагмента, которые можно было бы счесть неприличными. Особенно рисунок на правом плече, уходящий вниз, в вырез платья...

— Вы только поглядите, что наделали! — плаксиво обратилась к нему Ансибетта. — И как я, по-вашему, вернусь теперь к семье... Точно ходячая картинная галерея! Да еще с такими картинами! — Она указала на рисунок, начинавшийся на плече и заканчивавшийся под...

Джон-Том решил не сдаваться.

— Вы требовали макияж, а я предупреждал, что у меня несколько иной профиль.

Умаджи яростно терла несмываемую косметику, которая образовала по всему ее массивному телу сложный рисунок. Пиввера благодаря чаропесне приобрела хитроумный узор из золотых полосок и кружков, въевшихся в кожу, а темно-коричневый мех Алеукауны претерпел радикальную стрижку от макушки до пяток.

В целом можно было сказать, что принцессы остались не вполне довольны тем, как Джон-Том выполнил их просьбу. Не были бы преувеличением даже такие слова: если бы взгляды могли линчевать, Джон-Том уже болтался бы на ветке ближайшего дерева.