комнате звучала проба песни. Для массовой аудитории посыл: «Все люди - братья» - это

же... теоретически. И чем человек интеллигентнее, тем труднее сделать это искренне!

Я заметила это по общению на «Стихах.Ру». Люди готовы проникнуться болью

ветерана Великой Отечественной войны:

Но дымится земля под ногами

Десять лет,

Двадцать лет,

Тридцать лет,

– но их раздражает:

Стоит над тундрой тень моя,

На сорок лет меня моложе.

– Сколько же можно помнить зло, ковыряя старые раны и повторять одни и те же

круги ада?
– говорит критик.

– О другом скажут другие, - отвечает поэт.
– У меня не отболело.

– А может, приподняться над всей этой грязью? Подумать о душе? Дело чести -

сохранить ее чистой.

– У меня не чистая, - говорит поэт и, подумав, добавляет: - В грязи истории.

– При чем тут история? Она всегда - не подарок. Вспомним Древний Рим, Ку-Клукс-

Клан или режим Пол-Пота... Да мало ли примеров. Лучше обернись на себя.

– «От себя голова поседела».

– Чем же гордиться?

55

– Хочу, чтоб «после нас осталось две капли боли, но не море лжи...»

Есть психологический барьер: невозможность применить заповеди Христа по отно-

шении к тому, кого по воспитанию и общественной формации считаешь намного ниже

себя. Мы с Мишей не встретили практически ни одного воспоминания политзаключенных

сталинских лагерей, где не было бы сказано нехороших слов в адрес уголовных. А ведь и

те, и другие были порождением одной тоталитарной системы и вместе от нее страдали. В

определенной степени - братья по несчастью, как в картинке, где изображение зависит от

угла падающих лучей. Александр Солженицын тоже смотрел на уголовный мир сверху

вниз. Не сомневаюсь, у него были к тому веские причины. И все же, все же, все же...

А поэт и критик продолжают свой бесконечный спор.

– Покайтесь перед нами, убийцы наши. Мы вам все простим, - говорит поэт.

– Кому каяться? И перед кем? Никого нет. Все умерли. Даже страны нет.

– Перед детьми войны.

– Но уже давно изданы повести Анатолия Приставкина, Виктора Астафьева. Тебя вон

печатают. Мало кто читает, но ведь рот не затыкают. Это и есть покаяние. Даже фильм с

таким названием вышел. Войны давно нет.

– Война продолжается. Множатся ряды малолетних преступников, при царском ре-

жиме такого не было. Тюрьмы переполнены.

– Тоскуешь по царизму?

– Да нет. «Белое и красное крыло гибельной метелью замело».

– И что же ты предлагаешь?

– Не дуди, полководец, в дуду,

Накликая другому беду.

Ты забудешь –

Погостная птица

На гнездовье к тебе возвратится...

Виляет история, делает такие повороты, что и в страшном сне не приснится. Вчераш-

ний страдалец за народ - по сегодняшним меркам террорист. То Ленин и партия - «славься

на все времена», теперь царя причислили к святым. А у поэта:

К небу, в землю

Землистые лица.

Церковь в кружеве снежном –

Как челн.

Вздеты руки:

Крушить ли, молиться?

Но - кого?

Но - кому?

Но - о чем?

С годами он все чаще слышит голоса, на которые не может не откликаться:

После боев

Святых и правых

Молитву позднюю творю.

Следы сапог моих кровавых

Ведут –

Носками к алтарю...

56

– Ну и мастер Вы, Михаил Николаевич, - говорят читатели.
– Какого лирического

героя себе выдумали!

Стихи Михаила Сопина проникнуты сочувствием ко всем униженным и осужденным

обществом, независимо от статей в приговорах. Он не может иначе, ведь это с ними он

делил пайку и нары там, где не принято было спрашивать: «За что сидишь?» Пришли по

разным дорожкам - а теперь судьба общая. И охрана, кстати, на той же дорожке, одним

миром мазана (это хорошо показано С. Довлатовым в романе «Зона»). Администраторы

даже больше к той стезе прикованы невозможностью сделать карьеру где-то еще, потому