– Боится, что та сдохнет с голоду, или боится, что та с голоду не сдохнет? – спросил Лафитт.

– Отзывчивость этих ребят в самом деле трогательна, – сказал Бриджет.

– Могу я продолжать перечень происшествий, или я вам уже порядком поднадоел? – подал голос О'Тул. – Попытка изнасилования, одиннадцать ноль-ноль, прошлой ночью, Тридцать седьмой западный микрорайон, дом триста шестьдесят девять. Преступник разбудил потерпевшую, зажав ей рот рукой, и сказал: не двигайся. Я люблю тебя и хочу тебе это доказать. И держа на весу, так, чтобы ей было видно, револьвер с двухдюймовым стволом, ласкал ее прелести. Преступник был одет в костюм синего цвета…

– Синий костюм? – переспросил Лафитт. – Ну прямо как полицейский.

– …был одет в костюм синего цвета и светлую рубашку, – продолжал О'Тул. – Мужчина, негр, возраст двадцать восемь – тридцать, рост шесть футов два дюйма, вес сто девяносто фунтов, брюнет, глаза карие, телосложение среднее.

– По приметам – точная копия Глэдстоуна. Думаю, с этим мы быстро разберемся, – сказал Лафитт.

– Потерпевшая заорала во всю глотку, и преступник выпрыгнул в окно. Замечено, как он садился в желтый автомобиль одной из последних моделей. Тот был припаркован где-то в районе Хувера.

– Какая у тебя машина, Глэдстоун? – поинтересовался Лафитт, и огромный негр-полицейский обернулся к нему с ухмылкой:

– Будь то я, она б не кричала.

– Будь я проклят, коли это не так, – вмешался Мэттьюз. – Однажды, еще в академии, я видел Глэда в душевой. Там была бы уже иная статья: атака с использованием смертоносного оружия.

– Атака с использованием дружественного оружия, – уточнил Глэдстоун.

– А теперь – за работу, – сказал сержант Бриджет.

Гуса радовало, что обошлось без инспекций, он отнюдь не был уверен, что его пуговицы выдержат проверку. Теперь оставалось гадать, как часто вообще здесь, в дивизионах, случаются инспекции. Судя по окружавшим его мундирам, обнаруживавшим явное свое несоответствие академическим стандартам, тут с этим не слишком усердствуют. Он подумал, что за этими стенами все будет куда проще. А скоро куда проще сделается и ему самому. Все это станет его жизнью.

С блокнотом в руках Гус встал в нескольких шагах от Кильвинского и, когда тот обернулся, улыбнулся ему, представился:

– Гус Плибсли, – и пожал широкую и гладкую ладонь Кильвинского.

– Можешь звать меня Энди, – сказал Кильвинский, глядя на Гуса сверху вниз с легкой усмешкой. Шесть футов четыре дюйма, никак не меньше, решил тот про себя.

– Кажется, на сегодняшний вечер вам сунули меня в напарники, – сказал Гус.

– На целый месяц, да я не против.

– Готов следовать любому вашему слову.

– Это и так ясно.

– Да-да, конечно, сэр.

– Вовсе не обязательно величать меня сэром, – засмеялся Кильвинский. – Седина в моих волосах означает лишь, что я уже порядочно поизносился на этой работе. А так мы – напарники, партнеры. Блокнот у тебя с собой?

– Да.

– Вот и ладно. Первую неделю, или сколько там подучится, ты отвечаешь за всю писанину. Когда научишься принимать вызовы и перестанешь путаться в улицах, дам тебе поводить машину. Все начинающие полицейские обожают сидеть за рулем.

– Как скажете. Любая работа мне будет в радость.

– Вроде бы я готов, Гус. Давай спускаться вниз, – сказал Кильвинский, и они вышли бок о бок через двойные двери и дальше, вниз по ступенькам винтовой лестницы старого здания Университетского полицейского участка.

– Видишь вон те картинки? – спросил Кильвинский и указал на спрятанные под стекло портреты убитых на дежурстве полицейских дивизиона. – Они не герои, эти парни. В чем-то просчитались, потому и мертвы. Ты и оглянуться не успеешь, как почувствуешь себя там, на улице, словно рыба в воде, такое происходит с нами со всеми. Только рыбка не должна забывать о крючке. Помни всегда о парнях на картинках.

– Сейчас мне и представить трудно, что я когда-нибудь стану той рыбкой, – признался Гус.

– Станешь, обязательно станешь, напарник, – заверил Кильвинский. – Давай-ка теперь отыщем нашу черно-белую тачку и примемся за работу.

В 3:45 в час пересменки чересчур маленькая стоянка буквально кишела людьми в синей форме. Солнце еще палило, так что надевать галстуки прежде, чем наступит вечер, не имело смысла. Тяжелый мундир с длинными рукавами не давал Гусу покоя. Под грубой жесткой шерстью руки страшно потели.

– Не привык носить в жару такую теплую одежду, – улыбнулся он Кильвинскому, вытирая лоб носовым платком.

– Привыкнешь еще, – ответил Кильвинский, аккуратно усаживаясь на горячее от солнца виниловое сиденье и сдвигая его назад, чтобы уместить внизу свои длинные ноги.

Гус закрепил в держателе свежую «горячую простыню» и, чтобы не забыть, написал на обложке блокнота свои позывные, «З—А—99». Странно, подумал он. Странно и непривычно. Теперь я – «З—А—99». Сплошной нечет. Он слышал, как бешено стучит его сердце, и знал, что волнуется больше, чем следует. Оставалось надеяться, что дело лишь в волнении. Бояться пока было нечего.