Доктор Лоример Фредерике каким-то образом умудрялся быть и сторонним наблюдателем, и участником дискуссии. Он отвечал на выпады любого из пациентов с высоты своего положения, при этом так перегибая палку, что сразу же подвергался ответному выпаду, чаще всего со стороны Молли Швейцлер и Хелен Дорси. Уильям Мерривейл несколько раз подавлял в себе желание расправиться с Фредериксом так же, как со своим отцом: то, как он сжимал и разжимал кулаки – руки его лежали на столе, – показывало, что враждебные чувства к родителю в нем все еще не утихли. Джерри Кантер выражал раздражение более открыто и потому быстро от него избавлялся, обычно обращая все в шутку. Дорис Брейди и Николае Файк просто сникали от слов Фредерикса и не знали, что сказать, пока кто-нибудь не приходил на помощь, – г обычно это была Хелен Дорси.

Я никак не мог понять, как доктор Фредерике, производящий столь отталкивающее впечатление, мог надеяться на то, чтобы чего-то добиться в психиатрии. И хотя мне доставляло удовольствие видеть, что остальные реагировали на него так же, как и я, мне казалось, что манера поведения доктора причиняет больше вреда, чем пользы. Например, поведение Фредерикса будило худшие черты в характере Хелен Дорси и в то же время утверждало Дорис Брейди в мысли о собственной неполноценности.

Когда истекли два отведенных на занятие часа, я был почти убежден в том, что кто бы ни подстраивал все эти ловушки, делалось это в надежде на то, что рано или поздно в них угодит доктор Фредерике. Я решил сразу после занятия пойти к доктору Камерону и выяснить, имеет ли он представление о том, как его помощник обращается с постояльцами “Мидуэя”.

Но когда занятие закончилось и все собрались уходить, доктор Фредерике сказал:

– Мистер Тобин, вы не задержитесь на минуту? Это не займет много времени.

Что не займет много времени? Я задержался, и мы остались вдвоем.

Доктор Фредерике снял очки, откинулся на спинку стула и сунул в рот дужку очков – этот жест всегда казался мне претенциозным и глупым.

– Почему бы вам не присесть, – предложил он.

– Если это не займет много времени...

– Совсем немного, если наши головы работают одинаково. Присядьте.

Я сел. Почему он так раздражал меня? Чего мне действительно хотелось – так это дать ему по физиономии.

С минуту он рассматривал меня, а потом заявил:

– Не знаю, что с вами такое, Тобин. Конечно, я прочел ваши документы, но что-то не складывается. Вы что-то скрываете или же чего-то боитесь. Чего? Вы боитесь, что мы решим, что вас пока не следовало отпускать из клиники, засунем вас в смирительную рубашку и отправим обратно в “Риво-Хилл”? В этом все дело?

– Просто все здесь для меня непривычно, и больше ничего. Фредерике отвратительный тип, но отнюдь не дурак. Он что-то почуял своим длинным носом.

– Вы ведете себя не как человек, подавленный новой обстановкой, – Фредерике покачал головой, – вы больше похожи на посетителя зоопарка. Вы чувствуете превосходство над другими постояльцами “Мидуэя”, верно?

Естественно, мне надо было это отрицать, так я и поступил, но конечно же я ощущал это превосходство. Ведь я никогда не страдал помутнением рассудка, меня не приходилось отправлять в сумасшедший дом, хотя, Бог тому свидетель, состояние мое временами бывало довольно тяжелым. Но мои проблемы меня не сразили, нет. Я приспособился и нашел способ выжить. Поэтому я действительно ощущал превосходство над другими постояльцами, но я не мог рассказать об этом Фредериксу и не мог ему объяснить, почему я так чувствую, не выдав себя с потрохами.

На самом деле просветить доктора Фредерикса на мой счет следовало бы уже давно, и, если бы он не был таким омерзительным типом, я бы рассказал ему правду. В общем-то это объясняло то, почему доктор Камерон не ввел его в курс дела. Этот вопрос долго не давал мне покоя, но теперь я понимал, почему он решил самостоятельно искать выход из создавшегося положения и не делиться своими мыслями с помощником: чтобы не подвергаться насмешкам и оскорблениям с его стороны, а вовсе не из соображений безопасности.

Но тогда зачем позволять Фредериксу крутиться под ногами? Впрочем, подумал я, найти человека на должность помощника в “Мидуэе”, должно быть, нелегко. Сам доктор Камерон занимал свое место с удовольствием – ведь “Мидуэй” был творением его рук, – а вот помощник находился здесь временно, это для него была лишь ступенька карьеры. Хорошие специалисты охотнее пойдут в больницы и санатории, где нужно заниматься настоящей работой, а не в реабилитационное заведение для бывших пациентов. Выбор у доктора Камерона был, вероятно, невелик, вот почему здесь и появился доктор Фредерике.

А он тем временем отмахнулся от моих возражений насчет чувства превосходства:

– Я наблюдал за вами во время занятия, Тобин. Вы считали себя просто наблюдателем, а совсем не участником. Вы смотрели на остальных, будто они разыгрывают перед вами представление для вашего удовольствия.

– Вовсе нет, – запротестовал я и чуть было не добавил: “Совсем не для удовольствия, а для прояснения ситуации”.

– Не лгите мне, Тобин.

– А вы не разговаривайте со мной в таком тоне, я не один из ваших...