Он склонил голову набок:

– Что-что?

– Я здесь новичок, – сказал я, чувствуя себя смущенным, одураченным и напуганным, – и буду принимать участие, когда привыкну.

– Вы не один из моих кого, Тобин? Я пожал плечами и отвернулся:

– Мне просто не нравится, как вы разговариваете.

– Я для вас слишком сообразителен?

Именно так, черт его побери. Я снова пожал плечами, глядя в сторону.

– Вы предпочли бы, чтобы я более небрежно относился к своим обязанностям?

Если бы я действительно был тем, о ком говорилось в моем досье, его слова были бы ударом ниже пояса, поскольку там содержались сведения о том, что мой коллега погиб из-за моей небрежности. Я посмотрел на него, взбешенный, пытаясь придумать правдоподобный ответ того Тобина, которым он меня считал, но смог сказать лишь:

– Фредерике, вы ублюдок.

Он подался вперед, вперив в меня тяжелый взгляд и постукивая о стол очками, зажатыми в левой руке. Еще одна неприятная привычка.

– Вы снова были наблюдателем. Что с вами, Тобин?

– Со мной ничего.

Он решил стрелять наугад:

– Вы стали причиной смерти вашего коллеги?

– Да.

– Каким образом?

Непонятно почему, я выпалил правду:

– Я был в постели с женщиной.

Он нахмурился, пристально вглядываясь в мое лицо. В документах, которые он читал, ничего подобного не было.

– В постели с женщиной? Ну и что?

– Я должен был страховать его. Он был моим напарником, и мне следовало быть рядом с ним, а я был с женщиной. Я женат, и мне приходилось встречаться с ней в рабочее время: я сбегал с работы, чтобы увидеть ее, а Джок меня покрывал. Мой напарник.

Внимательно глядя на меня, он спросил:

– И что произошло?

– Джок отправился на задержание. Предполагалось, что это будет простым делом, но вышло не так. Джока убили, и тогда они обнаружили, что меня с ним не было.

– Кто обнаружил?

– Полиция. – Я наконец услышал, что говорю, и отвел глаза. – У меня болит голова, – соврал я. – Сам не знаю, что несу. Но я знал.

– Тобин!

Я посмотрел на него с большой неохотой.

– Тобин, – сказал он, подавшись вперед и заглядывая мне в глаза, – Тобин, кто вы такой, черт возьми?!

Я встретился с ним взглядом, пытаясь найти ответ, но ответа не было. В комнате царила тишина, и я знал, что рядом нет никого, кто мог бы ее нарушить. Это должен был сделать я.

Покачав головой, я произнес:

– Думаю, нам лучше поговорить с доктором Камероном.

Говорил доктор Камерон, а Фредерике сидел и слушал. Когда мы вошли, я рассказал доктору Камерону достаточно, чтобы он понял, что пора открыть карты перед доктором Фредериксом, а потом сел и предоставил ему взять бразды правления в свои руки.

Фредерике походил на губку, в которой спрятано лезвие, если такое сравнение вообще уместно. Он буквально впитывал в себя каждое слово.

Когда Камерон закончил, Фредерике спросил с едва сдерживаемой яростью:

– Почему мне об этом не сказали раньше?

– Я полагал, что следует по возможности сузить круг посвященных, – объяснил ему доктор Камерон. Интересно, до какой степени сам Камерон испытывал антипатию к Фредериксу. – Я полагал, что вам будет легче вести себя как обычно, если вы будете думать, что все идет своим чередом.

– Но разве вы не понимаете, к чему это привело? – Фредерике был разъярен, но ему удавалось сдерживать свой гнев. – Рушится абсолютно все, что я пытаюсь сделать. Вам следовало бы прийти сегодня на занятие, доктор, тогда вы наверняка почувствовали бы, что что-то не в порядке. Я знал, что в этом виноват Тобин, в нем было что-то фальшивое, но я и на минуту не мог предположить, что его внедрили намеренно! Если на групповой терапии присутствует посторонний, все, что я пытаюсь сделать, сводится к нулю. Да и само его пребывание в этом доме...

Доктор Камерон попытался успокоить Фредерикса, убеждая его в том, что если в корзине яблок оказался восковой муляж, то это не портит всю корзину. Я откинулся назад и в изумлении взирал на происходящее. Из всех причин, которые Фредерике мог бы найти для оправдания своей теперешней злости – а я мог бы придумать несколько, – он выбрал ту, которая была за гранью моего разумения. Его не обидело то, что ему не рассказали о происходящем. Он не был озабочен тем, что постояльцам “Мидуэя” грозила опасность, а их о ней не предупредили. Его беспокоило только то, что мое присутствие изменило условия протекания какого-то непонятного эксперимента. “Мидуэй” был для него не чем иным, как лабораторией, и, если его обитателям нравилось коротать время, нанося друг другу увечья, для него это было просто интересно; если начальник заведения скрывал что-то от своего помощника, это было в его представлении просто неразумно; но когда сюда внедрили человека, который не вполне вписывался в эту среду, он пришел в бешенство.