– Правильно ли я вас понял, – уточнил я, – что в командире вам импонирует склонность решать вопросы с позиции силы?

– Так армия всегда на кулаке держалась. – Чернецов удивленно поднял глаза, словно я спросил кто такой Пушкин. – Подчиняются, когда боятся.

– А я в школьном учебнике читал, – не унимался я, – что командир должен завоевать авторитет у подчиненных мужеством в бою.

– Все правильно, – Чернецов мотнул головой и впервые после нашего прихода скривил улыбку, как человек, который знает свое слово на пять минут вперед. – Сначала кулак показать, потом пример. Если только пример, то ничего не получится. Один китайский философ про это писал: сочетание целого и пустого дает пустое.

– Это как?

– Ну, например, полк наступает на позиции противника, захватывает их и обращает противника в бегство, – Владислав Иванович азартно передвинул рюмку на столике в нашу сторону. – Казалось бы, можно подвигаться вперед, уничтожать и пленить врагов. А это полная победа. Но тут в полк приходит странный приказ командования: «Отставить наступление. Ждать распоряжений». Приказ есть приказ – ждем, – рюмка вернулась в исходное положение. – За это время противник перегруппировывается, получает подкрепление, создает новую линию обороны. И от удачного наступления уже никакого толка.

– Браво, – хлопнул в ладоши Дэн. – У вас мощный критический ум. Тогда скажите мне, уважаемый мудрец в отставке, какой толк воевать за интересы страны в Анголе или Вьетнаме, если в этой стране очереди за хлебом? Зачем исполнять приказы генерала, который вчерась, вы знаете, украл у армии четыре вагона досок?

Я забеспокоился, чтобы Дэн не вопросил, зачем, мечтая защищать Родину, тридцать с лишним лет щелкать пятками при штабе. Чернецов, если не выгонит нас сразу, возразит, что просто ему по жизни легла такая карта. А если военные начнут философствовать, то в армии непременно начнется разруха.

Справедливости ради стоит отметить, что и я стал журналистом не для того, чтобы рассказать миру, как малоприятные «насосы» танцуют джигу на идеалах классической литературы ради денег, которые им не особо и нужны в таком количестве. Я, как Чернецов и многие другие, выбирал себе путь только вначале, впоследствии цепляясь за то, что прибивало к берегу. А распознать в смрадном сумраке земли, что давно перешел с оперы на хип-хоп, увы, непросто.

– Не будем же мучиться вечными вопросами, – разрядил обстановку я и показал Дэну недовольную мину. – Они потому и вечные, что ответов нигде нет.

– Я смотрю, у вас библиотека хорошая, – Дэн рассматривал книжные полки над головой полковника. – Мопассан, Диккенс, Толстой. Вы случайно не сторонник теории непротивления злу насилием? И картины на стене умиротворяющие: море, акации, чайки. Портрет ваш с любовью написан. Вы на нем добрый, участливый, совсем не казенный. Это дочь ваша кисть приложила?

– Это автопортрет, – сказал Чернецов и покраснел, как будто его уличили в связи с женой комдива.

– Вот это настоящий полковник! – Дэн был по-настоящему изумлен. – Это вы в перерывах между стрельбами намастачились?

– Нет, это у меня с рождения. Меня никто не учил, кроме мамы. Я рисовал, когда еще немцы у нас в селе стояли, а в 15 лет всем соседям посуду расписывал за гривенник.

Он вдруг заговорил об этом с нежностью, как о беременности жены, постепенно становясь похожим на свой автопортрет. В нем чувствовался человеческий тип, который в блокаду делил свой паек между женой и детьми.

– Так зачем же вас в армию понесло? – не выдержал Дэн.

– Почему это – понесло? – Чернецов строго взглянул на собеседника. – Мы в детстве все мечтали военными быть, чтобы Родину защищать. У меня отец под Варшавой погиб, дядя под Берлином. У нас все дети в гимнастерках ходили. Да что говорить, на всем селе только у одного парня хромовые сапоги были, офицерские. Так ему все завидовали, сколько раз спереть пытались. Мы тогда в войну только и играли. А какие споры были, кто сегодня будет «немцем»? И вы мне говорите – «в армию понесло». Художник – это не профессия, а к армии у меня, может быть, призвание.

– Вы ту армию с нынешней не путайте, Владислав Иванович, – Дэн подался к полковнику, и глаза его светились участливым блеском.

– Вы к чему клоните? – Взгляд Чернецова стал жестче. – Что я родился не в свое время?

– Нет, просто вы прожили не свою жизнь, – произнес Дэн.

В следующую секунду я ждал вопля «вон!». Но полковник как будто сдулся в кресле и задумался глубоко, как смертник перед расстрелом. В этот вечер для него неожиданно грянул важнейший бой. Согласиться сейчас означало принять на смертном одре муки окончательно проигранной жизни. Поэтому Чернецов собрал последние силы и пошел в штыковую.

– Судить меня решили? – Он вскочил, сжал кулаки и бомбил нас взглядами сверху. – Армия вам не нравится? Время вам не нравится? Если все начнут картины писать, кто вас, раздолбаев, защищать будет?

– Никто, – спокойно возразил Дэн. – Если все будут писать картины, мир наполнится счастливыми людьми с ясными глазами и нормальным стулом.

– Нет, – Чернецов затряс указательным пальцем. – Если все начнут творить, то всякие Сальери, у которых получается хуже, будут травить Моцартов…