За рюмкой никто не заметил, как исчезла из квартиры Марина. Ничего подобающего случаю она за столом не сказала. Лика возмутилась: вот, мол, какой равнодушной стерве ее брат дарил орхидеи.

Гости все хаотичнее циркулировали на кухню и обратно. Когда разбили первую тарелку, Коган сыграл на пианино «Реквием» Моцарта, а затем печальным баритоном исполнил «Черный ворон». Все четыре дамы, как и рассчитывал Палыч, немедленно залились слезами. Маэстро усилил эффект Вертинским, пробежал по Синатре и, по просьбе Веры Николаевны, готовой идти за ним хоть в постель, хоть в острог, зажег «Конфетки-бараночки».

Потом кончилась водка, и Булкина снарядили в магазин. Чтобы заполнить паузу, Лика достала детские фотографии Дэна. Артист Коган понял, что теряет слушателей, и замахнулся на арию из «Аиды». В окнах завибрировали стекла.

– Это не итальянский язык, – вдруг объявила Инга, когда Борис Павлович вонзил в нас последний аккорд. – Это набор слов.

– Что значит – набор? – Коган облил девушку презрением.

– Я итальянский в школе учила, – покраснела Инга. – Ну, в смысле меня заставляли. Многих слов из песни я не знаю. В смысле их не существует.

– А ты Карузо знаешь? А Шаляпина? А Паваротти? – Палыч наливался гневом. – Нет! Тогда сядь и не гунди!

Инга испуганно оглянулась в поисках поддержки.

– А что это вы мою подругу в моем доме… – начала Лика.

– А ты вообще пошла на хрен, – маэстро махнул на хозяйку рукой. – Кур-р-рва.

– Стоп-стоп-стоп, – я подскочил к Когану и обнял его за плечи. – Борис Палыч, почему безобразничаем? Почему девушку по маме обложили?

– А она Карузо не знает.

– Так вы и есть Карузо! И это все знают. Вы же народный артист! Пойдемте потихоньку одеваться.

Заливая ведра лести в уши старика, я вывел его в прихожую и отыскал пальто среди вороха чужой одежды. Я не был на него зол. Проблема маэстро заключалась в постоянной готовности выступать на бис, даже когда никто его об этом не просит. Душа Когана разворачивалась столь же широко, как в годы гастролей, но вмещала в себя уже гораздо меньше. Добрый и отзывчивый от природы, но тщеславный, как настоящий артист, он подражал знаменитым приятелям, которых часто показывали по ТВ. Их барские замашки заодно с пролетарским менталитетом давали иногда неприятный выхлоп.

Палыч наклонился к ботинкам и издал звук, похожий на обрывок соло на саксофоне. Я сообщил людям, что провожу маэстро до такси. Люба пожелала пойти с нами.

– А где посошок? – поинтересовался Палыч в дверях. – Стремянная? Пристяжная?

– Кончилось все, – я подтолкнул его на лестницу. – Глотки-то у нас какие!

– Ничего святого не осталось в людях, – проворчал старик выходя.

– Встретимся в суде! – крикнул ему вслед Коля.

Дворами Коган пел. В такие моменты он обязательно останавливался, чтобы вспомнить текст и набрать воздух в легкие. В итоге за пятнадцать минут мы не одолели и половины пути до Наличной улицы. В юности мы уже сталкивались с такой проблемой. Тогда кто-то из нас, учеников, выхватывал у маэстро хозяйственную сумку с партитурами его произведений, которыми он крайне дорожил, но имел в единственном экземпляре и постоянно носил с собой. После этого композитор несся за похитителем как молодой гиппопотам. В отсутствие нотных тетрадей, я попытался напугать Палыча скорым разводом мостов. Он бодро прошагал метров тридцать, после чего остановился, сказал, что останется у меня, и запел.

Спустя минут двадцать его удалось затолкать в машину, строго наказав водителю везти тело домой в Веселый поселок и ни в коем случае не выпускать у злачных мест. Напоследок Коган строго посмотрел на меня и Любу.

– Ты веди ее в парадняк и люби, – наказал он. – А я поехал в «Метрополь».

На обратном пути Люба сказала, что устала, и попросила проводить ее домой. Пока я соображал, мы увидели всю нашу компанию, выкатывающуюся из подъезда Лики. Все были заряжены на подвиги, только Веру Николаевну оставили мыть посуду. Тихонов и Пухов все-таки убедили всех ехать в «Степашку» снять стресс. Лика облачилась в джинсы и ботинки, удобные для танцев. Я начал отказываться от «Степашки», ссылаясь на усталость.

– Это отрицательно тебя характеризует, – обиделся Тихонов. – И так редко собираемся.

Из него выпрыгивал старый добрый Юрик, и мне пришлось показать глазами на Любу, чтобы он снял свои претензии.

– Ну потом подтягивайся, – он стукнул мне кулаком в плечо. – И вообще, звони. Нужно чаще встречаться.

Интермеццо о сталкере, космосе души и необитаемом острове

Поезд забавно крякнул, словно удивляясь моей глупости, и устремился к своему ненаглядному пункту Б. А я достал сигарету и с наслаждением закурил, вдыхая никотин пополам с ветром.