Зеленый дом
вернуться

Крамер Теодор
Шрифт:

Для тех, кто не споет о себе

Нет бы — о вине петь в охотку мне, о листве, о ветре, о судьбе; только песнь мою я о тех пою, кто вовек не спел бы о себе. Про вихор мальца, про клюку слепца, про шарманку в сквере за углом, про бубновый туз, про чужой картуз, про гниющий в гипсе перелом. Гневу моему не уйти во тьму, с вами говорю начистоту: в самый поздний час думаю о вас, кровь клокочет у меня во рту. Петь наедине с вами дайте мне, чтобы, сердце песне приоткрыв, вам постичь на миг этот вечный крик, а быть может — и его мотив.

Ромашка

Где, как клинья, лезут в поле тупиковые пути, из бугра да из овражка знай растет себе ромашка, ей плевать, на чем расти. Проползают паровозы, травы копотью черня; но ромашке — лишь бы лето, искры гаснут рядом где-то, ей ущерба не чиня. Если ты по мне скучаешь, то под вечер не тужи: в самом первом, легком мраке приходи за буераки, за пути, за гаражи. Миновав забор щербатый, ты придешь ко мне сюда: здесь откроется для взоров зелень дальних семафоров да еще вверху — звезда. Ты прильнешь ко мне так тихо, станет виться мошкара. Ах, как сладко, ах, как тяжко, пахнешь ты во тьме, ромашка, — и тебя сорвать пора.

Песня у костра в саду

Сложим костер, не обойдешься, понятно, без помощи грабель; стебель остер, каждый сухой, — берегись ощетиненных сабель. Фрукты собраны, сад подготовлен к зиме, все отводки в теплице сидят, как в тюрьме, всё, что надо, подрезано, вскопано, сложено в штабель. Жар у костра! Не обожгись да пожар не устрой ненароком. Завтра с утра бросим хозяина греться в дому одиноком: пусть на рынок таскает свой лук до весны, мы же в город податься до дома должны, — всё в дыму, и листва, облетев, шелестит над потоком. Ну, подтяни ту же, что прежде, — иль вовсе не стало задора? Гаснут огни, стручья полопались, жухнут вьюнки у забора. Время взять у хозяина полный расчет, ибо холод уже над полями течет, наступает зима, и по новой споется не скоро.

Из сборника

«ИЗГНАН ИЗ АВСТРИИ»

(1943)

Писать в тоске ли, в злобе

Писать в тоске ли, в злобе про то, как в синей робе с мытьем полов вожусь? Возьму для проволочки двадцать четыре строчки и в них опять не уложусь. Здесь жить не слишком тяжко: есть брюки, есть рубашка, я на соломе сплю. Пусть цензоры не мажут слов, что тебе расскажут, как я тебя еще люблю. Молчу про будни наши, поверки и параши, про то, как что ни час, то свежий слух, что лордам пришлось приказом твердым отправить на свободу нас. Пусть нынче из барака я вышел бы, однако с тобою бы не смог сейчас остаться рядом: пропитан пылью, смрадом я весь, от головы до ног. Во всем, всегда, повсюду чем был — уже не буду: годам ведем отсчет уже иной с тех пор мы, как в спешке на платформы нас погрузили, словно скот. Исписана страница, свиданье и не снится, — я завтра при котле заведую баландой, коль нынче всей командой не увезут на корабле.

Интернированные Хайтона [2]

По-тихому, на всякий случай, впотьмах умело взяли нас; за проволокою колючей мы оказались в тот же час; ползла чреда часов туманных, нам долго было суждено, при жалких наших чемоданах стоять, не чуя ног давно. Мы — хайтонские бедолаги, от всех, кто дорог нам, вдали: трофей союзничьей отваги, соль — извините! — пыль земли. Черпак баланды, самый первый, испробованный на веку; болит спина, ни к черту нервы, и тело радо тюфяку. И мы легли, шурша соломой, в казарме на немытый пол, мы обволакивались дрёмой, но сон спасительный не шел. Шаг часового, шаг жестокий доносится издалека; на западе и на востоке нас гордо стерегут войска. Но страх все гуще, все приметней, знакомым больше веры нет, неумолкающие сплетни, плодят в потемках полный бред; все громче пульс и все короче, в душе — опять же пустота: глядишь, эсесовцы средь ночи тараном выбьют ворота. Нас выведут, рядком построив, винтовки тявкнут в тишине — и мигом кровь и мозг изгоев разбрызгаются по стене. Но может статься, что во мраке грядет спасенье от оков, поверх костей взрастая, маки заблещут шелком лепестков. И мы узнаем, что невзгоды нам в жизни выпали не зря, что ради торжества свободы мы попадали в лагеря. Ну что ж, покуда, честь по чести достойно посидим в плену: авось с союзниками вместе сумеем выиграть войну. 23–5.-23.6 1940

2

Лагерь для интернированных, 1940.

С 23 мая по 23 августа 1940 года Крамер, как все еще не получивший британского подданства, был интернирован в лагере Хайтон под Ливерпулем, откуда был переведен в лагерь на остров Мэн.

И сгущается ночь

И сгущается ночь и слетает листва и ничем не помочь и надежда жива и торчит часовой и никто никуда и хлебнули с лихвой и гудят провода. И могли бы добром и уж прямо враги и не действует бром и тупеют мозги и баланда жидка и бессмыслен скулеж и шептаться тоска и молчать невтерпеж. И над родиной тьма и не жизнь а дерьмо и сойти бы с ума и на каждом клеймо и не верим вестям и сжимает сердца и полгода к чертям и не видно конца. 10. 10 1940, о. Мэн, лагерь для интернированных

Вена: Праздник тела Христова

1939

Вышло их на улицы так мало, совершавших ежегодный путь, — большинство осталось у портала, не посмев к процессии примкнуть. К ладану всплывающему липли ветки, обделенные листвой, и хористы обреченно хрипли, медленно бредя по мостовой. Жались горожане виновато, обнажали головы они, удивлялись, что хоть что-то свято всё же остается в эти дни. Так и шли, сердца до боли тронув, шли среди всеобщей немоты, а над ними реяли с балконов флагов крючковатые кресты.

Над кружкой барды

Не убирайте покуда питье со стола: время худое, так дернем — была, не была. В прошлую, помню, войну, не лениться веля, нас спозаранку жандарм выгонял на поля. Был он инстанцией высшей прожиточных норм: столько-то вровень — тебе и скоту на прокорм, все разносолы сдавай на потребу войне, что утаишь — по суду разочтешься вдвойне… Так вот у многих была, да сплыла ветчина; разве что ночью мололи маленько зерна, пили из вымени и, никого не спрося, хоть одного успевали прибрать порося. Время ловчить научило, на ум навело: к нам горожане порой приходили в село, сукна давали в обмен, — да о чем говорить, деньги годились тогда, чтоб от них прикурить. Вот уж поганые нынче настали года! С неба свалилась крестом крючковатым беда: мы не видали хозяев таких на веку — мерят зерно и на граммы считают муку. Нива — твоя, лишь покуда стоит зелена, твой — виноградник, но ты не увидишь вина, если в распадке поставишь силок на зайчат — завтра соседи, глядишь, на тебя настучат. Сливы созреют — первач для хозяев, учти; семя твое не должно прорастать во плоти. Жизнь, говорят они, только дается взаймы. Ну, да об этом еще побеседуем мы. Люди, молитесь о том, чтобы сгинуло зло, чтобы его ураганом навеки смело; чистите ружья и косы точите пока — пейте, да только оставьте и мне полглотка.